Кавказ. Выпуск XXIV. Легенды и предания - Автор Неизвестен -- Мифы. Легенды. Эпос. Сказания
Прислушиваясь к звукам кобуза, соседи его говорили:
— Тоскует и плачет душа охотника.
Таукан около охотника находился, глаз не спуская с кобуза, и как-то вечером руку протянул к нему.
— Ата (отец), дай я поиграю, — сказал он.
Грустно усмехаясь, головой покачал охотник.
— Не послушает он тебя, мальчик, — проговорил он, но все же подал Таукану кобуз и смычок.
И совершилось чудо: в руках мальчика запел и засмеялся къыл кобуз.
В изумлении посмотрел на него охотник и воскликнул:
— Мальчик, сам Аллах рукой твоей водит смычок по струнам!
Бедно жил охотник, всего хозяйства у него было — две козы.
Каждое утро Таукан уходил с ними в горы и, пока они паслись, он играл на кобузе и пел.
Ветер, срываясь с гор, доносил его песни в долину, и люди, жившие в ауле, прислушавшись к ним, говорили:
— Найденыш охотника поет.
И удивлялись они его звонкому голосу, его красивым песням, и думали, что в зимние вечера он перенял их от охотника.
Они не знали, что не у Хату научился он этим песням, — весной в лесу он слышал их: пели их ему шумящий ручей, синее небо, солнце, туман, зацепившийся за вершину утеса; из глубины гор ветер приносил ему красивые песни: сам Великий Аллах научил его петь их.
Время шло, время бежало, как вода в речке. В бороде охотника много волос посеребрилось, и стан его под тяжестью лет сгибаться начал, а Таукан рос подобно молодой чинаре, тянущейся к солнцу. Окреп его голос, стал звонче, и еще красивее были его песни. И, слушая их, люди, жившие в ауле, говорили:
— Ни один человек раньше не пел так хорошо, как поет найденыш охотника.
Таукан часто слышал, как в ауле его называли найденышем, и однажды спросил он Хату:
— Правда ли, что я найденыш? Кто же моя мать? Кто отец?
Охотник плечами пожал.
— Не знаю, — сказал он, — об этом у Апсаты спроси.
Таукан голову на грудь уронил, и лицо его запечалилось.
Рано утром поднялся он на горы, пришел в такое дикое место, где над пропастью нависли скалы, упал на колени и громко воскликнул:
— Могучий Апсаты, молю тебя, скажи, кто моя мать: я хочу видеть ее лицо, хочу к груди ее прикоснуться!
И увидел он, как с вершины скалы сорвалась тучка, плавно понеслась и около него густым туманом опустилась. Туман рассеялся, и Таукан увидел перед собой женщину чудной красоты в белоснежной одежде. Душа его от восторга затрепетала, и воскликнул он, кланяясь женщине:
— Анам! (Мама!)
А когда он поднял голову, женщины перед ним не было, и тучка, сверкая серебром, неслась вверх и скрылась за скалами. Протягивая к ней руки, Таукан громко взывал:
— Анам, не покидай меня!
И плакал его голос, теряясь в камнях. Звезды уже зажглись на высоком небе, долина наполнилась тьмой, а Таукан все еще оставался в горах, ожидая чудную женщину. Но она не пришла к нему, и тоска легла камнем на сердце его. Ночь опустилась на горы; потемнели скалы и камни, из пропастей поднялись туманы.
До утра Таукан пробыл в горах, а как только показалось солнце, он с прежней мольбой обратился к Апсаты. Но могучий покровитель охоты не внял ей, и чудную женщину к нему не послал. Потемнело лицо Таукана, спустился он в долину и тихо побрел в аул.
Проходил он лесом, в котором пели птицы; на лужайках цветы красивые цвели, а он был как глухой и слепой: ничего не видел и не слышал, думая о чудной женщине. Усталый, измученный вошел он в саклю и молча сел у очага.
Тем временем во дворе таубия[80] Кубатия, богатого владельца аула, шел пир. Сына своего женил Кубатий, и на пир к нему съехались князья и уздени[81] из Кабарды, таубии — из соседних горных аулов, были также гости из Осетии и далекой Чечни.
В просторной сакле, на разостланном сером войлоке сидели они, поджав под себя ноги. Перед ними на круглых треножных столиках лежали дымящиеся куски жареной душистой баранины и турьего[82] мяса, кукурузные чуреки[83] и ходили из рук в руки круговые чинаки[84] с крепким пивом — сыра и сладкой бузой[85]. Захмелели гости, языки развязались у них, и не умолкала оживленная беседа. Один из гостей, кабардинский князь, держа в руке чинак с пивом, затянул было старинную песню о подвигах нарта Сосруко, но голос его оборвался. И усмехаясь, князь проговорил:
— Вместе с молодыми годами пропал мой когда-то сильный звонкий голос.
И правду князь сказал, потому что уже много десятков лет над его головой пролетело, и время морщинами покрыло его лицо.
— Да, князь, время свое берет, — согласился таубий Кубатий и, подозвав холопа Каирбека, шепнул ему, чтобы тот за Тауканом сходил.
Полон веселого шума был пир, когда Таукан, с кобузом в руке, в саклю вошел и у дверей остановился.
Глянул на него Кубатий и весело крикнул:
— Эй, найденыш охотника, настрой кобуз и в песне своей доблесть предка моего Чепеллеу воспой!
— Да, да, доблесть Чепеллеу воспой! — подхватили некоторые гости, едва сдерживая усмешку, потому что знали они, что не джигитом, а трусом был Чепеллеу: товарища своего он покинул в опасности, лишь бы самому избегнуть смерти.
Таукан подошел к Кубатию и тихо сказал:
— Таубий, не заставляй меня петь: болит и тоскует душа моя, песнь моя на плач будет похожа.
Нахмурился Кубатий, насупил седые и густые брови, с презрением посмотрел на Таукана и с усмешкой проговорил:
— Какое мне дело до твоей души, щенок, найденный в горах?
Побледнел от обиды Таукан, дрожь пробежала по его телу, и громко он воскликнул:
— Да буду я проклят, если ты, Кубатий, хотя одно слово моей песни услышишь!
И с размаху ударил он кобузом о каменную стену сакли, и от кобуза щепки полетели.
Замолкли смущенные гости, взоры свои потупили вниз.
Кубатий насильно громко рассмеялся и сказал:
— Хорошая песня стоит хорошей награды!
И, кивая на Таукана, приказал Каирбеку:
— Уведи его отсюда и палок для него не жалей.
За руку Таукана взял Каирбек, на двор