Божьим промыслом. Засовы и решётки - Борис Вячеславович Конофальский

«Да, придётся потерпеть. Затаиться и терпеть. Подождать, улучшить момент и вернуть замок. Да, главное сейчас, конечно, замок! Про сына говорить будет легче, если я усядусь в своём замке перед этим».

Он не спеша выпивает чашку отвара, приготовленного Гюнтером, затем ложку капель ещё какого-то лекарства и лишь потом просит Петера принести ему писчих принадлежностей. И начинает писать.

Сначала «дорогому и единственному другу барону фон Виттернауфу». То письмо «с искренней благодарностью и с непременным намерением выслать ему денег в самое скорое время». А ещё он просил министра, чтобы тот придумал что-нибудь, чтобы забрать его первенца Карла Георга от двора. Волков знал, что Виттернауф на его просьбу ответит отказом, уж больно верно министр служил их сеньору, но разговор о сыне нужно было уже начинать. Чтобы хотя бы понимать, насколько крепко герцог будет держать при себе молодого барона.

Следующее письмо — то уже родственнику Кёршнеру с просьбой отправить на имя министра семь тысяч в виде векселя, пусть даже с небольшим дисконтом. Генерал ещё порадовался своей придумке про дисконт.

«Пусть получит поменьше».

Мелочь, но приятная. Следующее письмо он писал «племяннице» в Ланн. Во-первых, генерал хотел знать, что там при дворе архиепископа говорят о его «приключениях» и что вообще там слышно. Также он писал ей, что надо уже начинать учреждение банка, и посему ему хотелось знать: те банкиры, что тайно встречались с ним в Ланне, ещё не передумали насчёт общих дел? И если не передумали, то можно уже назначать съезд учредителей, только о времени нужно уговориться. С той же мыслью было написано письмо и влиятельным в Бреггене родственникам братьям Райхердам и племяннику Бруно. Но последнее письмо было лишним, так как не успел барон по настоянию Гюнтера лечь в постель и взяться за книгу, как сам племянник появился в его доме. Тот сразу кинулся к Волкову, схватил руку и поцеловал её.

— Господи, дядюшка, как же я рад, что вам удалось высвободиться. Я всё время, что вас держали в застенках, места себе не находил, не поверите, в церковь ходил за вас молиться через день, даже попы удивлялись, — на глазах молодого мужа навернулись слёзы. — Не знал, что делать. И к Кёршнеру ездил, и с тестем говорил, и с полковником Брюнхвальдом.

И Волков тем слезам удивлялся, но верил им.

— Полно тебе, всё, я уже тут. Утри, утри слёзы. Рассказывай лучше, как у нас идут дела.

— А что дела? — молодой человек не сомневается, что всё хорошо. — Дела идут, тёс по-прежнему отлично берут, и уголь торгуется не хуже прежнего, к зиме так в цене ещё и вырос, и олово ваше дорожает день ото дня. Нет его до сих пор на реке. Мастера-литейщики наши, да и купцы с севера приходят всё время, справляются о цене. Иной раз очень хорошую цену предлагают, но вы же сказали — не продавать. Да и всё сразу брать не хотят. Торгуются по мелочи. Просят кому десять пудов, кому пятнадцать. Но я не отдаю. А тут хозяева причала надумали на аренду цену поднять, так я всё олово с причала в другое место перевёз, но всё равно, дядя, на аренду и охрану, почитай, полтораста талеров уже потрачено, — рассказывал ему Бруно.

«Полтораста талеров — всего один пуд из тысячи. Пустяки!».

— Так сколько у нас олова осталось? — интересуется генерал.

— Вы велели сто пудов продать, — напоминает ему племянник, — осталось восемьсот восемьдесят шесть. Кое-что пришлось отдать в налоги кантона.

— Восемьсот восемьдесят шесть, — повторяет генерал. — А сколько тесть твой дает?

— Тесть про цену последнее время не говорит, но мне уже сто тридцать восемь монет за пуд предлагали, — отвечает Бруно.

— Если по сто сорок четыре… нет, по сто сорок пять готов взять, пусть забирает, — распоряжается генерал.

Ему нужны деньги обустраивать новую землю, да и храм нужно достроить — теперь, после покаянного письма Бригитт Ланге и после возврата ею оставшихся денег, епископу не скажешь, что на храм серебра нет. Но всё равно, даже с учётом того, что часть из суммы за оловянную добычу придётся раздать офицерам и солдатам, а на часть достраивать церковь, и это не считая доли архиепископа — святого отца нужно было обязательно отблагодарить, ведь жалованный им феод, несмотря на кажущуюся бедность, сулил в будущем хорошие доходы — у него должна была остаться солидная сумма в серебре. И это было очень кстати, ведь до Рождества ему ещё нужно было закрыть целую кучу долгов с процентами. Но при всём при этом Волков уже думал о будущем. О своём Шмитцене.

«Начать надобно с дома на том берегу… Да… Дом, амбар и причалы. Оставшихся после раздачи долгов денег на это должно хватить с лихвой».

— А если тесть не согласится взять по сто сорок пять? — уточняет племянник.

— Начинай продавать по частям, но не меньше ста пятидесяти, говори всем, что к весне по сто семьдесят будет.

Бруно кивает; этот вопрос решён, но молодого человека интересует и другой вопрос:

— А что там с главным нашим делом?

— С главным? — конечно, он имеет в виду банк. И барон его тут успокаивает: — Думаю, что теперь всё сдвинется. Всё бы уже решилось, да видишь, как обернулась для меня любовь моего сеньора.

— Так за что он вас так карал, дядюшка? — спрашивает племянник. — А то чего только не болтают люди на этот счёт.

— Упрекал в измене, — отвечает Волков.

— В измене? — удивляется Бруно — и тут же добавляет: — Это из-за того, что вам курфюрст Ланна надел жаловал?

«А он неглуп. Хороший у меня племянник. Толковый».

— Да, за то, но это был лишь предлог, чтобы замок у меня забрать, чтобы я не посмел самовольничать, — объясняет барон.

— Эдак он у нас и весь Эшбахт отобрать сможет, — догадывается Бруно. — Может, он то и затевает?

— Может быть, может быть.

— А ежели он у вас Эшбахт отберёт, что с долгами вашими будет? — племянник был ошарашен, если не напуган.

— Ну нет… — тут генерал смеётся невесело. — Долги он забирать не станет, он их мне оставит.

— А что же теперь делать, дядя? — молодой человек сокрушённо качает головой.

—