Божьим промыслом. Засовы и решётки - Борис Вячеславович Конофальский

Племянник понимающе кивал: что ж, значит, будем ждать. Бруно и вправду был неглуп.

Барон, уронив книгу на перину, задремал, но ещё до ужина его разбудили, в спальне были фон Готт и Гюнтер.

— Чего вы? — интересуется барон.

— Госпожа пожаловала, — отвечает ему слуга. — Приехала, сидит в гостиной. Ждёт.

— Госпожа? — переспрашивает барон и вздыхает. В общем-то, этого следовало ожидать. — Хочет видеть меня?

— Желают, — отвечает Гюнтер.

— Скажи ей, что я сплю, что я болен… — распоряжается генерал.

— Уж простите, господин. Не могу, — качает головой слуга.

Барон, если уснул днём, потом просыпается почти всегда не в духе, а тут ему ещё слуги перечат. Он начинает злиться:

— Это ещё почему?

— Уже говорил про то.

— А она что?

— Госпожа серчает, обещает кары, а госпожа у нас злопамятная, это все знают, так что вы сами с нею говорите, — объясняет Гюнтер.

— Фон Готт, выйдите и скажите баронессе, что я её принять не могу, так как хвор, — распоряжается Волков.

— Ну уж нет, — наотрез отказывается оруженосец.

— Что значит «нет»? — почти кричит барон. Он не привык, чтобы его люди отказывались выполнять его просьбы.

— Не пойду я к баронессе. Она кричать сейчас начнёт, а потом плакать… Уж лучше с миньонами герцога схватиться или с драконом… Нет, не пойду.

— О-о-о, — в голосе Волкова звучит явное разочарование. — Да вы трус, фон Готт! Какой вам ещё дракон?

— Ага, сами от жены прячутся за спинами слуг, а трус у них — я! — не соглашается с сеньором оруженосец.

Волков уязвлён, и чтобы показать оруженосцу, что он неправ, говорит Гюнтеру:

— Ладно, зови баронессу.

При этом он сам улёгся в постель, рядом с которой стоял столик с разными снадобьями. Он полагал, что больному ему будет легче отбиться от жены. Но барон ошибался, никакого снисхождения на болезнь супруга его не сделала. И начала, не поздоровавшись, с потока упрёков, который перешёл в слёзы и причитания. А ещё баронессе понравился дом, который ещё недавно она называла вертепом и логовом. Тут Элеонора Августа была впервые, и конечно же, жилище Бригитт Ланге вызвало у неё и зависть, и раздражение.

— На неё вы денег не жалели! Вон какая мебель тут! Вон какой паркет… Окна на реку, а у меня окна на забор да на трактир с дорогой!

Эта женщина ничего у него не вызывала, даже жалости. Она кричала на него. Говорила о том, что ждала, пока он вернётся из тюрьмы, как ждала его, пока он вернётся со своих войн. И вот дождалась родного супруга. А он домой носа не кажет, позорит её перед холопами. И пусть бы только перед холопами и слугами, так слухи пойдут и среди сеньоров. Баронесса хотела знать: этого он добивается? То есть её позора? Всем хочет показать, что она жена неудельная, ненужная, с которой муж под одной крышей жить не желает?

— При чём здесь сие? — холодно замечал ей супруг. — Я здесь решил остановиться, так как река близко, я нездоров — хотите справитесь у Ипполита, — а мне войско на ту строну переправлять; чтобы не ездить из дома до пристаней, я тут встал.

И тогда баронесса стала угрожала мужу, что нынче же велит собирать вещи и переедет с младшим их сыном сюда, в Амбары, к реке.

— Где господин мой, там и мне быть полагается, — говорит она ему напористо.

И ему приходится говорить женщине, чтобы о том не помышляла, так как здесь он будет недолго, а дом этот он собирается продавать, так как ему срочно нужны деньги на церковь. А супруга снова в крик, снова в слёзы.

— Я вам совсем не мила, решили жить без меня и без детей? Решили тут, во всей этой красоте, один обосноваться! — кричала баронесса, обводя кругом рукой и заливаясь слезами, и вопрошала: — А я что? Мне в нашем свинарнике в Эшбахте оставаться? Мне, что, так и не пожить в хорошем доме⁈

— Ну, кого же нам в том винить, что родственник ваш забрал у нас замок? — многозначительно вопрошал барон, пожимая плечами.

— О Господи, да как же я несчастна, — рыдала баронесса.

— Так вы всегда несчастны, едва хоть что-то не по-вашему выходит, — замечал ей супруг меланхолично.

В общем, то были тяжкие минуты, что здоровья ему не прибавляли. Насилу выпроводил её, сказав, что вскоре уезжает воевать, а дом продаст при первой возможности. И уверил баронессу, что после войны ему некуда будет возвращаться, кроме как к своей Богом и людьми признанной жене. Тут она пошла к супругу, чтобы тот доказал всё поцелуем, но генерал целовать жену не стал, а лишь сказал ей, чтобы ехала домой. Но чтобы унять её рыдания, просил Петера принести кошель и выдал супруге пятьдесят талеров «на жизнь». Лишь бы та угомонилась.

И когда женщина, раскрасневшись лицом и опухнув от горьких слез глазами, наконец уехала, он звал к себе сторожа, Ёгана и Петера и под страхом изгнания и даже убийства категорически запретил им пускать госпожу Эшбахта и Шмитцена в свой новый дом, а её карету на двор. Только после того тяжкого разговора пошёл ужинать, и ужин тогда был ему не в радость. Он думал о том, что доктор Брандт советовал ему жить без тревог и печалей, что надрывают сердце, только вот как этого добиться — не сказал; а Гюнтер, поглядывая на господина, опять заваривал ему какие-то отвары.

Глава 37

На следующий день вернувшиеся с того берега реки Карл Брюнхвальд и Дорфус рассказывали ему; первым, с разрешения полковника, взялся говорить майор:

— Под Ольдентом цу Коппенхаузен разбил лагерь. Лагерь никуда не годен, палатки плохи. Там, у подножия гор, холод, а мужики за дрова просят втридорога, еда также дорога, людей кормят просом; солдаты уже набранные — тоже никуда не годны, оружием плохи, болеют многие, лошади некоторые также плохи и также больны, и чего же им не болеть, если держат их без конюшен на дожде и ветре с гор.

— А сколько хоть людей собрал маршал?