Кавказ. Выпуск XXIV. Легенды и предания - Автор Неизвестен -- Мифы. Легенды. Эпос. Сказания

И были построены храмы, а в них назначены жрецы-прислужники. Жрецам принадлежало общее наблюдение. Прислужники же должны были блуждать по всем местам, где жили люди, и наблюдать за тем, что происходит.

И сказали люди:

— Благодарение тому, кто подумал о нас и оградил нас от всякой неправды. Теперь мы вне опасности. Теперь мы не боимся ничего. Да здравствует правда! Ура!

И прислужники тоже кричали «ура!», а жрецы смиренно возводили руки к небу.

В это время на крыльях воздушных слетела Правда и сказала:

— Люди! Не верьте тому, что вам говорят. Вас обманывают. Я — Правда. И я уверяю вас: это не мои храмы. Мне не нужно храмов. Вас хотят окутать тьмой.

— Кто здесь шумит? Кто нарушает порядок и радость всеобщую?

И Правду схватили и повели в храм.

— Вот этот человек вносит злобу везде и хочет уничтожить счастье на земле.

— Побить его и посадить в подземелье.

И Правду посадили.

И она с тех пор сидит там, в этих подземельях, закованная в кандалы.

Но учения Правды еще живут среди людей. Многие помнят их и передают другим. Это не может нравиться жрецам, и они стараются всеми мерами искоренить таких людей.

А из храмов раздается немолчный и злорадный гимн этих жрецов.

Только недолго это будет.

Правда выйдет из подземелий. Стряхнет оковы свои и рассеет тьму и злобу.

Тогда опять наступят хорошие времена.

Это будет, должно быть.

Аллах не может забыть Правды и когда-нибудь вспомнит о ней.

Горец (М. К. Абаев). Казбек. 1902. 10 июня. № 1634.

Однажды, когда старые люди сидели на ныгише и рассуждали о разных делах, в это время богатые и зажиточные люди вели в дань по одному быку по третьему году (трехгодовалые).

Менее зажиточные белого с черными ушами по второму году волоха (выложенный баран).

У кого не было того и другого, — по кувшину пива.

Не имевшие всего этого — копченые бока или просоленные безрогие головы кочкарей (тоже выложенный баран).

Все это вели и несли в дань нартскому князю, волшебнику Пукку.

Позади шествующих с данью шел хромой старик.

— Старый человек, остановись, я хочу тебе что-то сказать и спросить, — так сказал Орюзмек.

— Что же хочешь сказать?

— Куда несут это подаяние?

— Твоему князю, князю нартов Пукку несут, — так сказал старый человек.

— Да не будь мое имя Орюзмек, если я все это не возьму и не сделаюсь князем над нартским народом, — так сказал Орюзмек.

Затем Орюзмек отправился к Пукку и сказал ему, что если тёре[87] не уничтожит этот обычай, он ему, Пукку, серпом голову снесет. Сказав это, он от Пукка удалился.

Люди начали осуждать нартовское «торе».

Пукк от страха стражу расставил.

Не доверяя страже, он сам вышел посмотреть. Он увидел ехавшего Орюзмека. От страха Пукк скрылся, и в своем доме спрятался и затворился.

Орюзмек вошел в дом к Пукку. Пукк успел выбежать и очутился между небом и тучами. Здесь Пукк из орлиного крыла устроил башню и из стекла сделал окна, дождь и росу на небо снес и начал согревать землю.

От этого колосья на пашнях не созревали, женщины перестали рожать, овцы и козы перестали котиться. Нарт стал голодать и ослабевать.

Нартские старики и молодые единогласно стали Орюзмека упрекать: «Ой, Орюзмек, ты стал нашим князем, и у нартов голод настал. Когда же Пукк был нашим князем, пашни наши созревали, женщины рожали, овцы и козы котились».

Аликова большой мяч[88] был покрыт горными заносами. Собрав всех нартов, Орюзмек раскопал его. Очистили и обтерли мяч. Наполнили мяч девятью сапетками пороху, а сам Орюзмек вошел туда вместо пули. Дулом мяч повернули к небу. Орюзмек приказал клеврету Пукка, Батмурзе, впустив искру, стрелять. Батмурза не осмелился стрелять.

Не было того, чтобы колдунья Сатанай этого не знала. Она, взяв с огня головешку, ударила ею по мячу, и он выстрелил. Орюзмек вылетел, исчез и пропал.

В окно башни Пукка вцепился Орюзмек.

— Счастливый день, наш князь Пукк! — так сказал Орюзмек и вошел к Пукку в башню.

Пукк от страха и ужаса лопнул.

С тех пор у нартов колосья на пашнях стали созревать, женщины рожали, овцы и козы котились.

В давно минувшие времена, когда нынешние обитатели[90] горных ущелий рек Баксан, Чегем, Черек и Урвань были все равны и за отсутствием высших сословий не имели над собою никакой власти, жил в одном из указанных ущелий вдовец-старик с единственной дочерью. Старик был набожный, богобоязненный, и нравы и обычаи страны оберегал в неприкосновенной чистоте. Он часто посещал кладбище и так его полюбил, что почти ежедневно ухаживал за ним: расчищал дорожки, выдергивал сорные травы, подправлял могилки и надгробные камни и т. п.

Однажды при своих обычных занятиях на кладбище старик в одном небольшом углублении, образовавшемся от размыва горных потоков, нашел человеческий череп. Подняв его, старик прочитал на нем надпись: «При жизни мой обладатель погубил сто душ и мне, мертвой голове, роком предопределено погубить тоже сто душ…». Призадумался старик над этой зловещей надписью. «Нет, не бывать этому душегубству, — думал про себя старик, — но как это сделать? Одно средство остается: уничтожить череп, обратить его в пепел и этот пепел развеять по ветру».

Зажег старик костер, и когда он изрядно разгорелся, бросил туда череп. Запылал череп ярким серебристым огнем; и к крайнему изумлению старика, череп почти весь истлел, только одна небольшая часть кости никак не могла сгореть, а напротив, чем больше горела, тем все белее и белее становилась. Делать было нечего, пришлось вынуть из огня белую кость и уничтожить иным способом, ибо так оставить — значило бы потворствовать предопределенному злу. Тогда старик истолок остаток черепа в мелкий порошок, завернул его в тряпку и отдал своей дочери на сбережение, крепко-накрепко наказав хранить его, как зеницу ока.

Вскорости после происшествия с человеческим черепом набожный старик по примеру благочестивых мусульман отправился в Мекку на поклонение гробу Мухаммада (с.а. с). Покуда старик молился Богу в Мекке, в это время его дочь сильно заболела; с течением времени болезнь все больше и больше обострялась. Неимоверные страдания, причиненные болезнью, внушили бедной девушке мысль, что она уже не выздоровеет и должна умереть. «Если это так, то чем скорее, тем лучше, — думала она, — по крайней мере, избавлюсь от невыносимых мучений». Она вспомнила