Божьим промыслом. Засовы и решётки - Борис Вячеславович Конофальский

— А скажи-ка, брат-солдат, сколько вам, таким бравым, обещано серебра по контракту?

— Как и положено для доппельзольдеров, двойная от прочих людей плата, — отвечает корпорал. — Четырнадцать монет в месяц.

— Ну и скажи мне по чести, старик, стоите вы таких денег? — не унимается генерал.

— Скажу по чести, господин, — признаётся ему солдат. — Раз маршал такую цену за нас назначил, значит, мы того стоим.

Волкову тут и возразить ему нечего, он кивает и идёт дальше, а Дорфус, идя рядом, ему и говорит:

— Дальше люди ещё хуже будут, я вам сейчас их покажу.

Но барон останавливает его:

— Не надо ничего мне больше показывать, я и так вижу, что здесь одно сплошное воровство.

И на это майору остаётся только соглашаться:

— Именно так, господин генерал. Именно, что сплошное воровство.

По-другому и не назвать.

Глава 38

Барон вернулся в дом, в котором говорил с маршалом, а его туда не хотели пускать. Два молодых офицера встали перед дверью: дескать, маршал цу Коппенхаузен не принимает по причине болезни. Мол, лёг спать после последнего разговора. Хотя лошади у коновязи были и свидетельствовали о том, что генералы и офицеры из свиты маршала всё ещё тут. Ну и как тут держать себя в покое? Нет, что бы ни говорил доктор Брандт, а его ремесло военного и статус царедворца покоя никак не подразумевали.

— Я их побью, если надобно,- только и сказал фон Готт.

— Они этого и добиваются. После чего напишут кляузу, что вы, по моему наущению, напали на людей Его Высочества, — ответил ему генерал холодно. — Хотите вообще про Вильбург забыть?

Нет, про Вильбург фон Готт забывать не хотел.

— Но вы же всё одно хотите с маршалом поругаться! — не понимал своего сеньора оруженосец.

— Конечно, — да, Волкову нужен был последний разговор, ему обязательно, для будущего письма к герцогу, нужно было знать, что скажет цу Коппенхаузен по поводу упрёков в воровстве. И тогда он говорит: — Ну-ка возьмите, друг мой, шестерых людей из выезда и начните носить сено с того сеновала прямо под стену дома, — и барон указал на нужную стену.

— Это зачем ещё? — не понял замысла сеньора фон Готт.

— Меня всегда, друг мой, восхищала ваша догадливость, — едко замечает барон.

— Будем жечь дом? — наконец понял молодой человек. И был немало удивлён при этом.

— Ну вот видите? Вам ничего не нужно объяснять. Приступайте, — распорядился генерал. — А то мне не терпится увидеть, как маршал выскакивает на улицу, позабыв про болезни.

Но рассчитывал генерал на иной исход сего дела; конечно, люди цу Коппенхаузена увидали приготовления фон Готта и подняли шум, и тогда из дома, на радость Волкова и его офицеров, что стояли чуть поодаль, стали выбегать офицеры и генералы маршала. Они выражали негодование и делали всякие угрожающие заявления, на что барон лишь проорал:

— Господа, либо ваш маршал покажется на крыльце, либо я подпалю этот дом!

И старику пришлось выйти к генералу.

— Всегда были вы вертопрахом легкомысленным! — восклицает он барону. И грозит пальцем. — И наглецом!

— Где две сотни законтрактованных солдат⁈ — кричит ему в ответ Волков. — Контракты есть, а людей к ним нет!

И один генерал из свиты маршала шепчет что-то тому на ухо, а маршал тут же и говорит:

— Дезертировали и убыли по болезни, а кто и по смерти, — и добавляет ехидно: — Зима, однако, на дворе, а мы в предгорьях; болеют людишки, мрут и бегут.

— Бегут, болеют и помирают, потому что еды хорошей нет, палатки гнилые, дырявые, по швам расходятся, дров нет, для лошадей фуража нет, и всего этого нет, так как всё уворовано, — весьма резко произносит барон.

И снова тот же генерал шепчет на ухо маршалу что-то, и тот опять отрицает:

— Ложь! Врёте вы всё, у меня всё записано, на всё есть бумаги, на всё есть купчие. А палатки — так от дождей гниют, а дрова мы закупаем, так их солдатики жгут неистово, говорю же вам, глупец, в горах мы, зима на дворе… — цу Коппенхаузен, кажется, усмехается себе в седые усы, он словно потешается над генералом.

— Да, да, — барон подходит ближе. И грозит маршалу пальцем. — Только знайте, сегодня же буду писать герцогу о том, что вы казну, что на войну отпущена, разорили.

Но барон в дворцовых интригах был ещё не очень силён, а вот маршал полжизни при первых домах обитал, и он снова посмеивается в лицо Волкову:

— Напишете? Хе-хе… — и тут он продолжает победно: — А я уже написал… Написал, что вы приехали и вместо дела лишь мелкие придирки чините, что во всём ищете причину дело не начинать, так как собираетесь повеление Его Высочества саботировать.

— Ты не только вор, ты ещё негодяй и клеветник! — говорит это генерал совсем негромко, барон даже восхищается такой придворной «ловкостью» маршала и смеётся при этом. Он помнит наставления Ипполит, и не хочет гневаться.

«Неужто он и вправду уже отправил герцогу такое послание? Если да, то остаётся только восхищаться прозорливостью и хитростью маршала и его людей! Воевали бы они так умело, как интригуют, цены бы им не было!».

Смыслы дальнейших прений были исчерпаны, генерал поворачивает и уходит со двора. А Дорфус тем временем прислал человека: он уже расположился в местном трактире, куда и приглашал всех господ офицеров, чтобы на улице не мёрзнуть.

— Ну, какие будут мысли? — невесело интересовался Волков, когда его офицеры расселись за длинным и давно не скобленным столом.

— Первым делом лагерь и палатки, — начал по старшинству Карл Брюнхвальд. — Немедля провести инспекцию, а то ведь маршал не врёт, что люди болеют, и не врет, что будут скоро помирать.

Барон кивком головы одобряет это пожелание.

— Ещё дров купить надо и провианта хорошего, — вспомнил Леман. — Я поглядел, что там за еда, — он качает головой. — Иначе на просе солдаты ноги передвигать не будут скоро.

И с этим барон согласен.

Дорфус все эти дельные предложения записывает на бумагу и сам вслух добавляет:

— Лошади и телеги.

— Верно, — и с этим генерал согласен.

— Я заметил, — продолжает Брюнхвальд, — что у половины солдат