Божьим промыслом. Засовы и решётки - Борис Вячеславович Конофальский
С позволения генерала ротмистр сделал несколько выстрелов из новоприобретённой пушки, чтобы понять, как из неё вообще стрелять при таком коротком стволе. Заодно взбодрил своих артиллеристов, которые при огромных деньгах, что они получали, заросли жиром от пива и колбас и лежания в тёплых бараках. Постреляли, и потом Хаазе пришёл к барону:
— Орудие нам непривычное, надо бы ещё хоть один бочонок пороха расстрелять, а то ни я, ни канониры наши к нему не приноровились.
Барон вздыхал: за трёхвёдерный бочонок хорошего пороха местные купчишки, Бога забывшие от жадности, драли, почитай, вдвое, но делать было нечего. А он ещё думал кавалеристов нанять, хоть пять дюжин. Как быть в войске без кавалерии? Так что экономил он на всём. И всё-таки генерал соглашается: стреляйте.
А к нему приехал фогт Фринланда, его хороший знакомец господин Райслер, — решил всё-таки узнать, что тут у него в земле происходит. Барон если чем и был удивлён, так это тем, что фогт заявился так поздно. Лагерь у генерала был уже почти готов, уже обносился частоколом. Но потом он понял, что фогт, перед тем как приехать, писал про то в Ланн. И судя по благодушию господина Райслера, из Ланна ему велено было прыть свою придержать и генералу ничем не препятствовать. Строит он там себе что-то — пусть строит. В общем, фогт лагерь посмотрел, покивал головой, а потом пригласил барона в гости, сказав, что супруга тоже будет тому рада.
В общем, было ясно, что высокий чиновник преследует две цели: готовит отчёт для Ланна и… желает получить какой-нибудь подарочек. Стоило бы поэкономить, но он всё-таки пожертвовал пять золотых: супруге на платья. И фогт не погнушался и такой малостью. Зря, что ли, ехал из Эвельрата?
Дорога к перевалу стала совсем плоха, и теперь барон думал, как завезти пушку к перевалу: разобрать её или тащить на своих колёсах. Ядра, порох и картечь уже были у Неймана, так что ротмистру оставалось решить главный вопрос. Денег осталось совсем немного, но даже при таком раскладе барон закупил для солдат пива, свинины и хлеба из чистой пшеницы, праздник всё-таки. Офицерам купил вина. К празднику приехали попы, те с певчими пели литургии. Людям, месяцами находившимся в лагере и ежедневно тяжело работающим, надобен был праздник, и барон им его устроил. А к праздникам как раз подошло время выплаты содержания тем людям, что набрал цу Коппенхаузен. Волков всё честно выплатил им. И в праздник ещё в лагерь прибыло пополнение.
Он ещё раз получил письмо от герцога, в котором опять тот торопил его, на что Волков написал сеньору:
«Уж не взыщите, Ваше Высочество, но пока силы мои не будут готовы, на перевал я не пойду. Ибо поражения вы мне сами не простите».
И на ту его медлительность у барона была одна весьма веская причина. Он ждал. Ждал возвращения Мильке из Швацца. Всё-таки Волков надеялся, что Мильке найдёт ди Сальвези и тот как-нибудь поможет ему преодолеть заставу на перевале. Но вестей от капитана всё не было и не было.
«Может, не смог найти обер-егермейстера, а может, не смог того уговорить, — Волков всё это понимал. — Но хоть весточку мог бы прислать».
Сразу после Рождества Хаазе всё-таки разобрал орудие и повёз его в горы на заставу Неймана. И чтобы не волноваться за свезённое в горы и за орудие, с ним генерал отправил Нейману подкрепление — ещё пятьдесят человек пехотинцев и двадцать арбалетчиков вместе с Хенриком. И вовремя. Противник наконец свершил вылазку. Враги думали проверить, как у капитана Неймана обстоит дело с обороной. Пошли силами небольшими, едва в сто человек. Тут Хаазе и испробовал пушку в деле: ротмистр велел сделать один выстрел на двухстах шагах ядром и один на ста пятидесяти картечью. Он и его канониры ещё не привыкли к орудию, к его короткому стволу, и все те выстрелы были плохи. Ядро улетело поверх голов приближающихся недругов, а картечь, наоборот, ударила в мёрзлую дорогу перед ними. А вот мушкетёры себя показали, как и должно, они в сильный, порывистый ветер на ста шагах дали всего один залп и уже первыми пулями поранили двоих врагов; остальные, забрав раненых, повернули восвояси. Нейман о том деле прислал генералу донесение. А ещё он писал, что на заставу к врагу дважды приходило подкрепление, один раз тридцать добрых людей при сержанте, второй раз две дюжины арбалетчиков. А ещё враг насыпал камень под частокол и вкапывал рогатки вдоль дороги со стороны пропасти.
В общем, противник тоже без дела не сидел. Тоже готовился. Купцы, спускающиеся с перевала, рассказывали, что секреты и заставы так и стоят на дорогах и в Эдденскую долину никак с дороги съехать не дозволяют, так что сам Эдденбург всё ещё находился в осаде. Принцесса, как они говорили, была в воле своей непреклонна, сдаваться и ехать в Швацц на милость ландтага отказывалась. Но никто не знал, долго ли она продержится, долго ли бюргеры Эдденбурга будут ей преданы.
Как-то вечером, принимая от Петера лекарства, он заметил, что юноша немного поправился и выглядит лучше, чем был в Ланне.
И когда молодой слуга вышел, он обратился к Гюнтеру:
— Я за делами совсем позабыл про его сны, и ты мне ничего не говоришь, он перестал просыпаться?
— Да, как Анна стала при нём спать, так вроде не просыпается. У него я спросить боюсь, а Анна говорит, что научилась его успокаивать. Приноровилась как-то…
— А позови-ка её ко мне, — просит Волков. И слуга уходит исполнять его повеление.
Волков не обращал на неё внимания, после подвалов герцога ему было не до неё, а потом он болел и видел её мельком. А она тем временем тоже стала выглядеть получше. Платье у неё теперь было чистое, сама причёсана. В общем, ладная бабёнка, пригожая, с хорошей кожей на лице и со всеми передними зубами.
— Ну,