Божьим промыслом. Засовы и решётки - Борис Вячеславович Конофальский

— Да лучше, чем при старом, — отвечает ему женщина и кланяется. — Уж спасибо вам, господин. Только вот…

— Ну? — он думает, что она будет жаловаться на работу, но Анна произносит: — По деткам я своим соскучилась, они же у меня там, в Эшбахте, остались.

— А, ты про это? — барона как раз интересует иное. — Ты расскажи мне, как там с Петером.

— Да хорошо вроде, — отвечает Анна. Она пожимает плечами, словно не понимает, что тут можно обсуждать.

— Орёт ночью, вскакивает? — Волков хочет знать подробности, на самом деле это всё не шутки.

— Я спать поначалу не ложусь с ним, сижу рядом, жду, лампу не тушу… Иной раз так долго ждать приходится, даже засыпаю сидя.

— Ждёшь? Ждёшь, пока орать начнёт?

— Жду, пока по постели метаться не начинает, тогда я уже слежу за ним, а как он начинает ругаться и приподниматься или биться, то тут я его уже бужу, — рассказывает женщина.

— Будишь?

— Бужу, тормошу, по щекам бью, так как сразу он не просыпается, а как проснётся, так даю выпить воды и уже ложусь к нему. Прижимаюсь, глажу его. Если он на меня лезет, значит, всё хорошо, больше не проснётся, — продолжает она.

— А если не успокаивается?

— Ну, если испуг не проходит, так и лежу с ним, лежу, глажу его в нужном месте, — тут она улыбается многозначительно, мол, ну, вам ведомо в каком, — пока в себя не приходит и не заснёт заново.

— А что он ночью говорит? — Волков думал, что она могла что-то услышать от молодого слуги, что помогло бы барону хоть как-то избавиться от ночной колдовской напасти.

Тут Анна стала вспоминать:

— Ну… Ругается на злого человека, стонет, просит, чтобы отстал от него, бормочет что-то, а иной раз молится, Господа поминает, чтобы тот оберёг его.

В общем, ничего осмысленного он от неё на сей счёт не узнал. Но тем не менее способ, который она нашла, чтобы успокаивать мальчишку, работал, сам Петер больше не заговаривал об уходе, а значит, пока хоть об этом деле барону не надобно было ломать голову. Хотя бы пока. Она стояла перед ним, и тут он подумал и спросил:

— Так, значит, эта твоя работа тебе нравится больше прежней?

— Да и сравнивать нельзя, господин, — она кланяется ему. — Уж спасибо вам, храни вас Бог.

А он продолжает смотреть на неё, осознаёт, что после очаровательной Амалии, которую он брал в холодных подвалах замка своего сеньора, у него не было ни одной женщины, и это даёт себя знать, и тогда он говорит:

— А ну-ка… подбери подол?

Повторять дважды нужды не было, Анна сразу, как будто ждала того, поднимает юбки выше колен, показывая подвязки своих простых нитяных чулок. Стоит так, чуть отводя голову вбок, словно смущается. И, кажется, едва заметно улыбается.

Нижняя юбка не грязная, видно, недавно надета, чулки тоже. Ноги её сильны и не очень красивы. Но это женские ноги… И Волков продолжает:

— Ещё выше подними.

— Совсем, что ли, выше? — женщина улыбается, а пальцами потихоньку собирает ткань юбок.

— Совсем, — требует генерал.

И тогда она собирает юбки уже у себя на животе, обнажая и бёдра, и живот: что ж, глядите, господин, раз охота. И ему нравится, что Анну не нужно уговаривать, она поднимает юбки охотно, с очаровательной улыбочкой смущения на лице.

— А повернись-ка ко мне задом, — просит Волков.

Она повинуется и замирает.

— Ноги пошире поставь и нагнись, — продолжает он, потихонечку распаляясь от вида почти обнажённой женщины.

А Анна беспрекословно исполняет и это, раз так хочет господин. И теперь барон рассмотрел её во всей, так сказать, красе. Нет, конечно, это не Брунхильда, и не Амалия Цельвиг. И ноги у неё не длинны, и зад у неё плосковат, но женщина есть женщина, и барон приказывает:

— Снимай платье, иди ко мне!

От неё пахнет чесноком и потом, но разве такие мелочи могут оставить возжелавшего мужчину, тем более что женщина и сама хочет близости. И он своё получает, а потом, сидя на кровати, говорит ей:

— Скажешь Гюнтеру, чтобы дал тебе талер.

— Спасибо, господин, — она подтягивает чулки, поднимает с пола нижнюю рубаху и, ещё не надев её, обращается к нему, чуть смущаясь:

— Господин?

— Ну?

Тут Анна уже не смущается:

— А не могли бы вы велеть Петеру, чтобы он на мне женился?

Ей уже за тридцать — старуха, Петер мальчишка для неё. Волков смотрит на неё с удивлением: нашла себе жениха!

— Он говорит, что я ему мила, — уверяет барона служанка. — Можете спросить у него. И я подумала, что ежели вы ему велите, то он и жениться может.

Ну раз так:

— Обещать не буду, но спрошу у него, — произносит генерал и заканчивает: — Всё, ступай!

* * *

Волков всё не начинал дело, хотя из Вильбурга снова пришло письмо, и снова герцог требовал, чтобы он приступал немедля. Но барон ждал и ждал вестей от Мильке, несмотря на то, что уже понимал, что ему предстоит очень тяжёлое дело в горах, где ему никто не придёт на помощь.

И тут как-то к вечеру к нему является Леман и говорит:

— Мы сегодня стаскивали брёвна со склона к лагерю, и там, на горе, мои люди остановили человека.

Волков тут насторожился:

— Шпион, что ли?

— Да нет, вроде местный, из мужиков. Я ему говорю: а что ты тут шляешься вокруг лагеря? А он мне: так снег выпал, волки с гор сошли, овец в деревне по ночам режут, собак воруют. Меня общество снарядило. Вот ищу их. Он и вправду с арбалетом был, с двумя большими псами.

— Так он охотник! — догадался генерал.

— Ну, я к тому и веду. А после я спросил: а ты горы местные хорошо знаешь? И он мне сказал: так как же мне их не знать, если я летом пастух, а зимой охотник? Я в этих горах с малолетства пребываю, в долинах и низинах меньше прожил, чем в горах.

— Вы его привели? — барон почувствовал, что удача наконец забрезжила перед ним.

— Именно так, господин генерал,