Божьим промыслом. Засовы и решётки - Борис Вячеславович Конофальский

От подножия гор до высшей точки перевала хороший солдат, привычный к большим переходам, в сухую погоду смог бы дойти за день. Но его отряду пришлось карабкаться на склоны либо проходя по снегу, либо скользя по льду.

«Хорошо, что подбили людям ботинки!».

И к сумеркам передовой отряд под командованием Лемана, изнемогая от усталости, едва добрался до середины пути. Остальные растянулись по дороге. И это люди, а вот лошадям и возницам приходилось много тяжелее. Карлу Брюнхвальду, командующему арьергардом, приходилось трижды за день возвращать назад и без того измотанные тяжким подъёмом пехотные роты, чтобы помочь обозным. И уже к вечеру солдаты, сами разгрузив последние телеги, несли на себе такие нужные ночью охапки дров.

Генерал, кутаясь в шубе, в ту ночь спал в своей карете, но к полуночи стало так холодно, что начала болеть нога, он разбудил Петера и велел ему приготовить жаровню с углями. А пока дожидался её, не спал, пил вино, поглядывая на жиденькие костры, вокруг которых под дождиком грудились солдаты.

Ночь не зря была холодна, к утру весь раскисший за ночь снег превратился в бугристый лёд. Морозы. В его Эшбахте явление нечастое, а тут, в горах, — пожалуйста. Ещё до рассвета сержанты будили продрогших у потухших костров солдат, те поднимались, шевелились, хоть как-то пытаясь согреться. Пришёл капитан Леман и доложил ему:

— Горох в котлах замёрз, может, подождём, разведём огонь, дадим людям горячей еды?

— Нет, — Волков не хотел ждать. Чем дольше они будут торчать зимой на перевале, тем тяжелее будет. — Раздайте хлеб и толчёное сало и давайте уже выходить.

Пришёл серый морозный рассвет, в воздухе висела ледяная взвесь, от чего всё вокруг казалось каким-то сказочным. Скалы покрыл белый иней. Волков после завтрака сидел в своей карете, ждал, пока Гюнтер сварит ему кофе. Генерал глядел, как по скользкой дороге начали подниматься передовые роты из баталии Лемана. Дорога — сплошной лёд, на крутых местах солдаты своим оружием, кто алебардой, кто копьём, разбивали лёд, чтобы добраться до камня, на который можно опереться ногой.

Когда к его карете подъехал, чтобы поздороваться, Дорфус, барон спросил у него:

— Майор, а сколько дров у нас осталось?

— Ну, думаю, ещё на две такие ночи, — отвечал Дорфус.

«На две ночи? Это значит… Если будет так же холодно, нам никак нельзя задерживаться у заставы противника. Нам надо взять её уже завтра!».

— Надо бы поэкономить, — произнёс генерал.- Иначе придётся посылать вниз за дровами

— Я попробую поэкономить, — отвечал ему майор. Он прекрасно понимал, что дрова им надобно беречь, но ещё не знал, как это сделать.

Передовые роты приходилось менять, люди быстро уставали, но лёд на самых трудных местах был поколот, хотя это мало помогало обозу. Лошади выбивались из сил и еле тянули свои подводы. И глядя на все эти неимоверные усилия людей и лошадей, генерал думал:

«Наверное, это один из самых тяжких маршей в моей жизни, — он сел на коня и верхом добрался до ротмистра Клюгенау, до его передового отряда, который колол лёд на крутом подъёме; он видел, как от спин людей, от их пропотевших стёганок шёл пар. — Хорошо, что я уже генерал».

К вечеру передовые люди вышли к заставе Неймана. Но даже близкая еда и тепло не заставили солдат прибавить шаг. Они выбились из сил и еле плелись по обледеневшим камням дороги.

Волков ещё засветло добрался до заставы и несмотря на то, что продрог, сел на коня и вместе с Нейманом и Хаазе поехал поглядеть заставу противника. Был он и до того не очень весел, а как взглянул на укрепление, перегораживающее дорогу, так ещё больше помрачнел: плотный частокол, на треть высоты присыпанный снизу крупными камнями, которые теперь ещё и льдом поросли. Поглядел он и на форт, что возвышался на несколько саженей над частоколом. И понял, что Мильке не смог толком объяснить, насколько хорошо было это укрепление.

«Толковый командир ставил форт!».

Он ещё раз оглядывает всё, а потом смотрит назад и спрашивает у артиллериста:

— Я так понимаю, ротмистр, что разбить частокол из пушки у вас не получится? Тем более разбить стену заставы.

Хаазе только качает головой:

— Угла для стрельбы нет. Частокол выше дороги. Так ствол орудию не поднять, но вот если накопать аппарель, положить сверху брёвна и доски, тогда я втащу на неё орудие, и тот частокол, что перегораживает дорогу, можно будет бить. Я в нём пробью проход с двадцати-двадцати пяти выстрелов.

— Аппарель? — эта мысль показалась барону неплохой.

— Да, господин генерал, я уже и место приглядел удобное, вон у той скалы, как раз под нею, — отвечал ему артиллерист.

Волков смотрит под скалу: да, там и вправду удобное место, Хаазе молодец; вот только настроение у генерала было хуже некуда, и он замечает ротмистру:

— А что же не начали дела до сих пор, две недели тут сидели, чего дожидалась? Меня?

Ни Нейман, ни Хаазе ему на то ничего ответить не могут, но их долгую паузу вдруг прерывает хлопок, похожий на выстрел мушкета, прямо над фортом противника…

Фффуххх…

И над частоколом форта поплыло серое облако дыма от плохого пороха.

И тут же прямо у копыт его коня, разбрызгивая грязь и разбрасывая мелкую крошку льда, в землю бьёт тяжёлая пуля от хакенбуша.

«Вот вам и „добрый вечер“! Хорошо, что не пристрелялись».

Лошади застучали копытами, загарцевали и захрапели от неожиданности, Волкову и его людям пришлось успокаивать животных. А после офицеры поспешили уехать за скалу, с глаз стрелков.

Времени у Волкова не было. Дров мало, продовольствия взяли с собой немного, фуража и того меньше. Тем более что всё необходимое даже ещё и не довезли до заставы Неймана. Основная часть обоза осталась на дороге, ниже, так как большинство лошадей просто выбились из сил ещё до наступления темноты. И посему генерал не стал ждать утра, а тут же собрал совет, на котором было принято решение строить аппарель для орудия.

— Не думаю, что это займёт много времени, нам надо будет собрать из камней насыпь, — объяснял задачу артиллерист Хаазе. — Слава Богу, брёвна и доски — их потребуется не так уж и много — мы заранее сюда привезли. Мне даже фашины не понадобятся. Нам просто нужно немного приподнять пушку, чтобы получился надобный для стрельбы угол. Даст Господь, за один