Божьим промыслом. Засовы и решётки - Борис Вячеславович Конофальский

— Гюнтер! — зовёт слугу Волков. Он собирается надеть сапоги и выйти. Но оруженосец останавливает его:

— Нет, сеньор, чтобы их увидеть, придётся спуститься по дороге за поворот, вы не дойдёте со своей ногой, это вам коня седлать, нет, вы уж мне поверьте на слово.

Волков верит, но тут опять слышится звук выстрела. И барон спрашивает:

— Из форта бьют?

— Угу. Хаазе уже затаскивает пушку на аппарель, люди там немного видны из форта, вот по ним и стреляют.

А тут как раз и Гюнтер появился:

— Вы звали, господин?

— Давай сапоги! — требует генерал.

* * *

Уже первый выстрел вышел у Хаазе идеально. Ядро полетело и срезало под основание сразу два бревна из частокола, что торчали над каменными навалами. В чёрных от влаги брёвнах появилась дыра, словно щербина на месте выбитого зуба.

Барон стоял с Брюнхвальдом и Дорфусом под скалой, где они укрывались не только от пуль противника, но и от косого дождя. Все были довольны:

— Дальше бы он так стрелял! — порадовался Дорфус.

— А Кропп как? Идёт? — уточняет генерал.

— Идёт, их сейчас с дороги уже не видно, они уже перебрались на эту, на нашу гору, сеньор, — встрял в разговор старших фон Готт, который стоял за спинами командиров. «Нашей» горой молодой человек считал ту, под которой разворачивалось всё дело. Барон стягивает с левой руки мокрую перчатку, дышит на пальцы, стараясь их согреть. Весь мех на его шубе, которую он накинул поверх доспеха, промок и некрасиво свалялся. На краю берета собираются капли.

Баммм…

Снова разлетелось над склонами. Звук даже в шелесте дождя получается звонкий. Густое облако серого дыма закрывает аппарель, орудие и суетящихся возле него пушкарей. Этот выстрел далеко не так хорош, как первый. Ядро выбило только верхнюю часть одного бревна в частоколе. И всем становится ясно, что артиллеристам предстоит сделать ещё много выстрелов, прежде чем получится пролом. И тогда Брюнхвальд поворачивается к Волкову:

— Господин генерал, вам бы лучше не мёрзнуть тут, я за всем здесь пригляжу; может, вам лучше пообедать.

Конечно, полковник прав, у барона давно крутит мышцу над коленом. Ему нужно снять латы и сапог с ноги, вытянуть её куда поближе к жаровне, выпить лекарство, горячего вина с корицей, поесть.

— Да, вы правы, Карл, — соглашается он. — Наверное, я пойду к себе, но вы, Карл, держите меня в курсе.

Он делает несколько шагов, но нога плохо слушается его, а тут ещё и лёд, на котором генерал заметно поскользнулся, и тогда его под руку берёт фон Готт:

— Не упадите, сеньор, ради Господа, а то солдаты врага со смеху помрут от вашей ловкости и лихости.

— Вы болван, фон Готт, — беззлобно замечает ему Волков, и всё-таки он признателен оруженосцу. Нога и вправду плохо слушается барона. Так они с оруженосцем вдвоём и доходят под ручку до его красивого шатра.

Люди и без его понуканий всё понимали, они также не хотели торчать тут на перевале в холоде, тоже торопились. Пока он обедал и отогревал ногу, орудие выстрелило раз двадцать, не меньше. Несколько последних выстрелов по звуку немного отличались от первых. Барон это сразу заметил. И едва Гюнтер подал ему кофе, как снова в шатре появился радостный фон Готт:

— Кропп уже идёт по горе, его видно.

— Может, успеет до темноты? — с надеждой произнёс генерал.

— Успеет, успеет, — отвечал оруженосец. — Ему немного осталось.

— А что с забором?

— Хаазе уже как следует разбил частокол, теперь бьёт крупной картечью по тем брёвнам, что ещё мешают проходу. Люди Хенрика носят фашины и доски, складывают их поближе к пролому Леман, ниже по дороге, уже начал строить колонну.

Барон сначала глубоко вздыхает от волнения.

«Ну вот и приближается час!».

После он делает большой глоток кофе, потом просит у Гюнтера какие-нибудь сухие сапоги, так как те, в которых он ходил, конечно же, не высохли. А фон Готт продолжает неспешно рассуждать:

— Как пойдём, так Кропп то должен увидеть с горы, а ещё Дорфус ему подаст знак, что мы начали. Кропп, может, и не самый умный человек из всех моих знакомцев, но знаки должны быть ему известны, он же из мушкетёров, обязан понять, что пора, вот и постреляет с горы, он и его люди как раз над фортом будут. Этим дуракам, что засели в форте, явно то не понравится. Вот только мало их что-то!

— Мало? Кого мало? — барон не сразу понимает своего оруженосца.

— Людей у Кроппа, — поясняет оруженосец. — Он отобрал себе человек пятьдесят, а если так поглядеть, то видно всего человек двадцать, — и молодой человек предполагает: — Может, остальных снизу не видать?

«Двадцать человек? И двадцать человек, что видят тебя, видят каждый твой шаг и могут отправить тебе пулю или болт, — это очень неприятно. Особенно опасны тут будут арбалетчики, с их-то точностью, — и тут он вздыхает: — Лишь бы артиллеристы успели до темноты, иначе Кроппу будет весьма нехорошо там на горе, на снегу, на ветру. Вряд ли у них есть дрова с собой. Интересно, какой день он уже в горах».

А дело и вправду шло к штурму. Снова и снова бахала пушка. Нейман собрал добровольцев за скалою, возле телег с фуражом; людей капитан подобрал так подобрал, уж что он им там понаобещал, но народец к нему подался отменный. Он сам сидел на мешках на телеге и что-то рассказывал сгрудившимся вокруг телеги солдатам. Видно, давал последние наставления.

— Храни вас Господь, братья-солдаты, — говорит собравшимся людям генерал, подходя к ним.

— И вас, генерал, и вас… — откликаются те, расступаясь и пропуская его к телеге. Все они, как один, с бело-голубыми повязками на левых локтях, пара людей даже были в сюрко с чёрными воронами на груди. Доспехи у всех битые-царапаные, ветераны с них специально царапины не сводят, это как знаки опытности. У всякого по шлему, кирасе и наплечникам видно, в каком ряду в баталии стоит этот человек.

«Люди всё из Эшбахта, истинные доппельзольдеры».

У всех как на подбор почти полный комплект доспеха, латы работы отменной. В худшем случае доспех на три четверти. У всех бойцов страшные протазаны и алебарды, люцернские молоты,