Божьим промыслом. Засовы и решётки - Борис Вячеславович Конофальский

топоры, клевцы, даже на вид хищные. Такие фон Готт жалует. Никаких тебе благородных мечей, только тяжёлые тесаки и кацбальгеры на поясе, за поясом кинжалы или стилеты, в общем, оружие всё серьёзное. У некоторых на левой рукавице ловко прицеплены стальные баклеры, как и у самого капитана, что поведёт их в пролом. Тут же ротмистр Хольц, его лица за шлемом и бугивером почти не видно, он также идёт с Нейманом. Его генерал узнаёт по голосу. При двух офицерах ещё три старых сержанта. А рядом с ними мальчишка лет шестнадцати… Он в хорошем доспехе и стоит, «повиснув» на свёрнутом пока знамени, которое упирает в камень. Шлем парень не надел ещё, он у него в руке, на голове лишь промокший подшлемник. А барон, взглянув на него, откровенно не понимает:

«Кто ему вообще доверил знамя? Неужели сам Нейман?».

Да, Волков удивляется, тут бы любой удивился на его месте, но он не находит возможным делать какие-то замечания капитану Нейману и его людям перед боем. Раз взяли сопляка на почётную должность знаменосца, значит, на то была причина, возможно, он сын какого-то сержанта или пользующегося уважением солдата. Люди Неймана собрались вокруг него, когда он подошёл, у них было хорошее настроение, и он решил поговорить с ними. И тут корпорал из Эшбахта с пегой бородой и давно изувеченной левой скулой, которого Волков помнил ещё с Овечьих бродов, высказал ему, судя по всему, мнение всего отряда:

— Уж не дождёмся, когда можно будет к делу приступать. Эти черти пушкари всё никак последние брёвна не разобьют…

— Так и до ночи протянут… — добавил ещё один ветеран с видимой опаской, что сегодня не придётся подраться.

— Так, значит, в темноте пойдём, только бы луна была, — говорил третий солдат. — Всяко лучше, чем мёрзнуть всю ночь.

Люди очень не любят, когда опасное дело откладывается. Всякий, кто воевал, знает: лучше не ждать, а то весь запал пропадёт!

В общем, ветераны рвались в бой, и это ему понравилось, он сказал им, что после дела будет им горячее вино и свинина. Решил пожертвовать половиной своей бочки. Это солдат явно порадовало, они оживились.

— С ними, что ли, пойти, — с некоторой завистью произнёс фон Готт, когда барон и его оруженосцы отходили от отряда Неймана.

«Дурак!».

Волков глядит на молодого повесу осуждающе. Конечно, его молодец хорош в бою, когда дело идёт о свалке, о драке без строя, но лезть в пролом⁈ Первые пули аркебуз, первые болты из больших арбалетов полетят в лица именно тем, кто шагнёт в пролом вместе с Нейманом. А после им, без строя, придётся драться с построившимся врагом, что ощетинился пиками и копьями, продираться сквозь этот смертоносный лес, чтобы сломать противнику ряды, смешать их и дать второй волне атаки, то есть отряду Лемана, спокойно войти в пролом.

— Сеньор! А что вы на меня так смотрите? — нагловато интересуется оруженосец.

— У вас своих дел нет, что ли? — сурово спрашивает молодца барон. И уверяет фон Готта: — Если нет, так вам я найду.

— Искать дела — уж в этом вы мастер, — соглашается оруженосец, но больше он про желание идти в пролом не говорит.

А Волков тем временем пошёл вниз по дороге, туда, где уже построился отряд Лемана. Он хотел и с этими людьми переброситься парой слов, но едва подошёл к ним, как появился Дорфус. Майор был верхом, он надел и шлем, и боевые перчатки; с ним был молодой кавалерист-вестовой. Дорфус сразу подъехал к генералу и сообщил:

— Господин генерал, пролом полностью готов, полковник Брюнхвальд и я считаем, что можно начинать. Прапорщик Кропп уже над фортом, также готов. Не будет ли вам угодно взглянуть самому и решить?

Да, ему было угодно взглянуть, что там получилось у Хаазе. Не то чтобы он сомневался в своих ближайших офицерах, просто барон во всём желал убедиться сам. Дело-то непростое.

Глава 46

Хаазе для острастки кинул в пролом ещё одну, последнюю порцию картечи, на этот раз мелкой. Всё — артиллерист свою работу сделал. И сразу Брюнхвальд отдал приказ: начинайте. И люди Хенрика, а было их больше сотни, стали брать фашины, доски и, прикрываясь павезами, пошли к частоколу. Шли медленно. А Безрукий Руди перед делом времени не терял, додумался набрать в корзины всякой каменной мелочи, каменного крошева, и теперь этим посыпа́л лёд перед собой. А из-за частокола и сверху из форта стали по людям бить. И если до сих пор ни один выстрел из хакенбуша не достиг цели, из-за дальности и, возможно, неопытности стрелка, то тут уже второй пулей ранило одного сержанта, его унесли в обоз; также в людей летели чуть менее страшные пули из аркебуз. К сожалению, из-за льда поначалу люди Хенрика двигались медленно, поэтому пули и арбалетные болты, особенно те, что летели со стен форта, находили свои цели; но Хенрик всё-таки довёл подчинённых до пролома и стал укладывать фашины перед проходом. Сам прапорщик встал под частоколом у каменного навала, прямо перед проломом, и там объяснял своим людям, как и куда класть фашины. Он стоял неподвижно. Один из солдат был с ним и прикрывал его павезой, но она не могла спасти от аркебузной пули, которая спокойно её пробивала; и после этого, попади пуля в не защищённое доспехом место, ранение было бы гарантировано. А уж от пули из хакенбуша ничто не спасло бы, ни щит, ни доспех самый лучший. Вот в Хенрика и полетело всё, что только могло лететь.

— Что за поведение! — бубнил Брюнхвальд недовольно, видя всё это. — Какое глупое бахвальство.

— Хочет показать людям свою храбрость, чтобы успокоить их! — заметил Хаазе.

— Солдатам ли⁈ — сомневался Дорфус и ухмылялся при этом.

И он был скорее всего прав. Волков не мог на это спокойно смотреть, он всё ждал, что его давний товарищ вот-вот либо будет ранен и уйдёт от частокола, либо и вовсе упадёт замертво. И тогда генерал обращается к Дорфусу:

— Майор!

— Да, господин генерал!

— Дайте сигнал Кроппу, пусть начинает стрелять… Надобно поубавить у этих… — барон имел в виду гарнизон форта, но сейчас он глядит вверх, на гору, что нависает над заставой противника, — поубавить прыти.

Дорфус взял с собой своего человека и флаг и уехал за скалу.

Но слава Богу, погода стояла безветренная, с неба падала