Божьим промыслом. Засовы и решётки - Борис Вячеславович Конофальский
— Сто двадцать один пленный, при двух офицерах, — продолжал полковник по бумажке. — Раненых среди них двадцать два.
— А офицеры? — уточнил генерал.
— Оба офицеры целы и невредимы, — заверил его старый товарищ. — Может, пригласим их, они приятные люди.
— Отличная мысль, Карл, прикажу Гюнтеру поставить ещё пару приборов, — соглашается Волков и добавляет: — Только сначала надобно нам с вами заняться писаниной и, пока совсем не стемнело, отправить в лагерь гонца.
— Что мне писать? — сразу спросил Брюнхвальд.
— Прикажите полковнику Хубеку идти на перевал и дальше за нами, да чтобы шёл без промедления, — объяснял генерал. — Он там, в низине, нам весьма надобен будет.
— Угу, — кивал ему заместитель.
И у барона тоже было писчее дело, ему надобно было писать важное письмо в Вильбург.
'Сеньор мой, хочу сообщить вам, что милостию Божьей и вашим велением сим днём взят мною крепкий форт на перевале, что прозывается Ольдентским. Взят с потерями малыми и с большим уроном для неприятеля. Одних пленных мною взято сто двадцать один человек при двух офицерах. Также взято припасов множество, и оружия всякого немало. Завтра же думаю идти вниз, в долину, чтобы деблокировать Эдденбург и высвободить Её Высочество маркграфиню Винцлау из осады.
Также хочу вам напомнить, что надобны мне деньги для закупки продовольствия и фуража, а также для поощрения тех храбрецов, что викторию нынешнюю совершили. Посему прошу у вас хоть двадцать тысяч талеров.
Вассал ваш Иероним Фолькоф, владетель Эшбахта и Шмитцена, барон фон Рабенбург'.
Глава 47
Из всех тех людей, что пошли с Кроппом, до места над фортом дошло всего восемнадцать человек.
— Э, господин, что же вы хотели, — объяснял генералу охотник после того, как тот его упрекал, что так плохо он их вёл, — то горы зимою, дело нешуточное.
— То есть три десятка человек так и остались там? — ужасался Вилли.
— Нет-нет, — объяснял Кропп. У прапорщика были обморожены скулы и кончик носа. Как, впрочем, и у всех его людей. — Когда мы поднялись вверх и поняли, что дальше придётся идти по колено в снегу, я спросил у людей, у кого есть на то силы. Половина сразу сказала, что не смогут, и это было хорошо, это нас и спасло. Иначе нам не хватило бы взятых с собой дров, чтобы на всех развести костров. А ночью без костров, без огня, там наверху — верная смерть. А дрова ещё и горели плохо. Мы там разжигали маленький огонь, собирались в кучи, садились поплотнее и накрывались плащами, кипятили воду, чтобы хоть немного согреться изнутри, и всё равно было очень холодно. А на второй день всё равно три человека от отряда отстали… Всё, нет их теперь.
Тем не менее появление арбалетчиков и мушкетёров над головой у противника сыграло, по утверждению пленных офицеров, большую роль, так как их люди поняли, что пришедшие не дадут им отсидеться в форте, в безопасности, что и его будут штурмовать.
— А я говорил вашему офицеру, что все по снегу не дойдут, но он упрямый, твердил всё время: надо идти, надо идти… — как бы оправдывался охотник Хумфельд. — Вот и пришлось их вести.
Ну, тут и решать было нечего.
— Кропп, — говорит ему генерал. — Думаю, что выражу общее мнение, если скажу, что вы заслужили повышения звания, и ещё вы и все люди, что с вами дошли сюда, получат двойное вознаграждение от обещанного.
— А я? — сразу заинтересовался охотник. У него, как и Кроппа, были белые пятна на скулах.
— Ты тоже! — подвёл черту Волков.
* * *
Капитану Шлеменгу и ротмистру Берзнеру он велел вернуть шпаги под честное слово, что они не покинут лагерь до его разрешения. И капитан, и ротмистр ему понравились. Офицеры потомственные, сами из Швацца. Он разговаривал с ними, и оба придерживались мнения, что ландтаг власть свою превысил. Волков специально пригласил господ офицеров на завтрак, чтобы узнать настроения офицеров Винцлау. И чтобы беседа протекала легче, больше никого, кроме слуг, фон Готта и Кляйбера, в шатре не было.
— Мы клялись в верности дому Винцлау, — негромко, как бы с опаской, говорил капитан. Брудервальду мы в верности не клялись.
— Да, и единственной полновластной правительницей мы считаем инхаберин, принцессу Оливию, — добавлял ротмистр Берзнер, так же, как и капитан, в половину голоса.
— Но почему же вы тогда взялись осаждать госпожу? — интересуется барон, а сам делает жест Гюнтеру: ты подливай вина в стаканы, подливай.
— Это всё наш маршал, старик фон Гаккель-Шнуре, это он… — рассказывает ротмистр, беря наполненный заново стакан. — Он собрал всех офицеров и сказал, что надобно нам делать выбор: кто будет повиноваться ландтагу, тому офицерский патент будет подтверждён, а кто не будет — уж не взыщите.
— А были те, кто отказался? — продолжает интересоваться генерал.
— Были, были, — кивает капитан, — капитан гвардии Её Высочества Блюме, он очень уважаемый среди офицеров и нижних чинов человек, а ещё полковник кавалерии фон Кумензирх. Тоже человек уважаемый.
— Ещё капитан Первой роты арбалетчиков фон Дингольфинг, — заметил ротмистр Берзнер.
А капитан Шлеменг тут же даёт своевременные пояснения:
— Но то всё люди состоятельные, благородные, из старых фамилий, у которых имеются свои поместья или хорошая собственность в городе. В общем, которые имеют иной доход помимо воинского жалования.
— А остальным, простым офицерам, куда деваться? — смиренно добавляет ротмистр.
«Значит, часть офицеров Винцлау и гвардии не пошла за Брудервальдом и ландтагом. Это прекрасно. Прекрасно. Значит… если принцессу высвободить из осады, многие перейдут в её, в наш лагерь! Их особо и переманивать не придётся!».
— Может, тех, кто отказался исполнять приказы фон Гаккель-Шнуре, было бы больше, но с ним постоянно таскался тогда этот Геблихт.
— Геблихт, Геблихт… — вспоминает Волков, — так это же…
— Штатгальтер императора, — опережает его Берзнер.
— Да, да, да, — понимающе кивает генерал. Именно его он и