Все цвета Африки. История, политика и жизнь континента - Семён Геннадьевич Павлюк

В конце концов, даже Гегель признавал: Египет и Карфаген как составляющие Древнего Востока оказали важное влияние на европейскую цивилизацию. А о взаимном обмене между двумя частями материка севернее и южнее великой пустыни Сахары, немецкий философ XIX века просто не знал. Так что в XXI веке невозможно отрицать: Африка для истории (как Европы, так и мира) – неотъемлемая часть Старого Света; континент древний, а не молодой.

Якоб Кетлер был властителем Курляндии и Семигалии (не путать с Сенегамбией), небольшого герцогства на западе современной Латвии[21]. Скромные размеры родины и скудость ее ресурсов он, по тогдашней привычке североевропейских протестантов, решил компенсировать торгово-меркантилистскими авантюрами. И в 1651 году, на год раньше основания голландцами Кейптауна (см. ч. 5.1), в устье реки Гамбии появилась курляндская торговая колония Форт-Якоб. Первая, но не последняя – через три года купцы Якоба заложат поселение Новая Курляндия, на этот раз совсем в другой части света: на острове Тобаго в Карибском море.

Конечно, называть эти колонии латвийскими или тем более латышскими – некоторое преувеличение. Герцогство Курляндия было вассалом Речи Посполитой, а сами герцоги – балтийскими немцами. Но современные латвийцы считают историю Курляндии частью своей, а в атласе истории Латвии курляндским колониям и путешествиям курляндских мореплавателей посвящена отдельная страница. Судя по ней, курляндские купцы вели торговлю вверх по течению реки до самых восточных пределов современной республики Гамбия. Правда, делали они это недолго. Уже в 1658 году в ходе Первой Северной войны (1655–1660) герцог Якоб был арестован шведами якобы за тайные переговоры с царем Алексеем Михайловичем (то ли о Северном пушном потоке, то ли о нерасширении Ливонского ордена на восток). Осиротевшая колония стала объектом дележа более сильных держав.

В течение следующих двух лет в устье Гамбии успели похозяйничать голландцы, отметились нанятые шведами французские корсары, но в итоге все, как всегда, досталось англичанам. Последние переименовали форт и остров в честь короля Якова Второго[22] и развернули торговлю рабами. Курляндцы работорговлей вроде бы не занимались, хотя это говорит скорее не о гуманистическом взгляде на мир, а о краткости их пребывания в регионе. Все европейские торговые фактории в Африке XVI–XVIII веков рано или поздно включались в работорговлю: не было к середине XVIII века на Черном континенте занятия прибыльнее.

Форт-Джеймс – самый аутентичный европейский форт работорговцев, что я видел в Западной Африке. Изъеденные всеми стихиями каменные стены словно вопят о суровости жизни тех лет. Цепочка баобабов с трех сторон окружила форт, словно последняя линия обороны. От полуразрушенного подвала, где содержались рабы, несмотря на полуденную жару пробирает мороз. Балансируя в утлой лодке, что неловко подплывает к грубо сколоченному деревянному пирсу, легко представить себе, как точно так же триста лет назад причаливали к сходням шлюпки с корабля-работорговца, что входил в устье Гамбии и вставал на рейд рядом с островом.

Рабов выводили из подвала, они шли по шатающимся доскам пристани, садились в лодки, и то были их последние шаги по африканской земле. В форт рабов приводили экспедиции работорговцев, которые отлавливали свою добычу в глубине материка, опустошая целые деревни. Годных на продажу они отправляли в подвалы форта, где несчастные дожидались корабля. В большинстве фортов существовал прямой выход из такого подвала на сходни. Дверь, из которой рабы выходили наружу, называлась «воротами невозвращения»: после того как пройдешь через нее, назад на родной континент пути уже нет. Оставалось лишь бросить последний взгляд на берег, ведь рабов сразу же грузили в плотно набитый живым товаром трюм, где они и оставались до отплытия.

С развитием масштабов работорговли кораблей становилось все больше, и рабов уже не удавалось уместить в подвалах. Экспедиции работорговцев выходили на побережье и грузили свою добычу сразу на суда, которым порой приходилось выстраиваться в очередь в ожидании покупки и загрузки невольников.

Именно так попал на корабль «Лорд Лигоньер», что вез груз рабов из устья Гамбии в американский Аннаполис, юный уроженец деревни Джуффуре по имени Кунта Китне, главный герой романа Алекса Хейли «Корни» (1976). Это эпическое произведение, этакий афроамериканский вариант «Ста лет одиночества», рассказывает о судьбе не только насильно увезенного в американское рабство Кунта Китне, но и семи поколений его потомков, вплоть до самого автора романа Алекса Хейли. Книга стала бестселлером и всколыхнула в среде афроамериканцев интерес к генеалогии. Она считается художественной, но автор провел большую работу как в американских архивах, так и интервьюируя гриотов (странствующих музыкантов и рассказчиков) в Гамбии.

Так, Хейли установил, что его предок родом из Джуффуре, деревни на северном берегу Гамбии, прямо напротив острова Джеймс. Сегодня отсюда отправляются на остров пироги с туристами, а ожидающие их гиды отдыхают под раскидистыми деревьями. Работы у них много: любой афроамериканский турист в Западной Африке стремится побывать в этих местах. Не все смогли найти собственные корни, так что история Кунта Китне стала для многих чем-то сакральным, как бы частью собственной биографии.

Памятник «Больше никогда!» в деревне Джуффура около Форт-Джеймса (Гамбия)

Глядя на едва видимые с берега стены Форт-Джеймса и замирая перед скульптурой стилизованной человеческой фигуры, у которой вместо головы глобус с изображением Африки, а с поднятых рук свисают разорванные цепи, они, возможно, вспоминают описание отхода «Лорда Лигоньера» 5 июля 1767 года от этих берегов: