Доктор Никто - Андор Габор

От обитого жестью стола ему так же громко ответил мужчина в длинном синем халате, с маленькой бородкой:

— Сейчас заканчиваем, господин Прокеш.

— Здесь верстают «Независимость», — сказал Никту Прокеш.

— Верстают? — недоуменно спросил Никт, услышав совершенно незнакомое слово.

— Угу, — ответил Прокеш, — присмотритесь к тому, что делает Кестранек.

На обитом жестью столе лежали странные узкие противни. Края их были загнуты только с верхней и боковой сторон. На противнях были уложены один под другим ряды блестящих свинцовых строк. Посредине стола, на расстоянии шести-семи сантиметров друг от друга, лежали две металлические линейки. Кестранек, широко растопырив большой и указательный пальцы, протягивал руки к одному из противней, извлекал оттуда столько свинцовых строчек, сколько мог захватить, а потом или укладывал их между металлическими линейками, или подкладывал к одной из них.

— Последняя колонка, — произнес Кестранек, не прекращая работать.

К столу несколько раз подходили наборщики, причем каждый из них, положив несколько свежих строк, произносил:

— У меня все, господин Кестранек.

— О чем это они? — спросил Никт у Прокеша.

— О том, что закончили работу.

«Раз так, то почему бы им не сказать об этом прямо?» — подумал про себя Никт, но спросить не решился.

— Господин Сеницеи что-нибудь еще пришлет? — спросил Кестранек.

— А черт его знает, — ответил Прокеш.

— Пойдет в загон.

Прежде чем Никт успел спросить, Прокеш объяснил:

— Загон — это материал, который только в том случае попадет в газету, если останется место.

— А почему господа наборщики в тапочках? — спросил Никт, чтобы больше уже не спрашивать.

— Это атавизм, — ответил Прокеш. — Явление, подмеченное еще Дарвином. Вы, так хорошо знающий мифологию, наверное, слышали и об этом. В ту пору, когда наборных машин не было, наборщик стоял возле кассы и набирал из нее текст вручную. Тогда он действительно был наборщик. Теперь же, как видите, он не набирает, а точно так же стучит пальцами по клавиатуре, как любая машинистка. Теперь наборщика вернее было бы назвать стучальщиком. Но когда наборщик действительно был наборщиком, стоять весь день в тяжелых башмаках перед кассой было очень тяжело. Поэтому наборщик снимал башмаки и надевал тапочки без каблуков. Ныне ему не приходится набирать, он не стоит, а сидит за клавиатурой и все-таки снимает ботинки, как это делали его отцы и деды.

— Веселое у вас настроение, господин Прокеш, — едко заметил один из наборщиков, оторвавшись от клавиатуры.

Прокеш, понизив голос, сказал Никту:

— С наборщиками шутить опасно, они самые организованные промышленные рабочие. Поздороваешься с наборщиком, а ответит тебе профуполномоченный. Борьба за прожиточный минимум — для них уже дело прошлое. Теперь, если воспользоваться современным выражением, они добились максимальной заработной платы при минимальной затрате труда, и в результате работают шесть дней, а получают зарплату за семь.

— Почему? — спросил Никт.

— Потому, что земля круглая, — ответил Прокеш и закончил: — Журналистам даже через двадцать лет вряд ли удастся добиться такого положения, какое было у наборщиков десять лет назад!

— Гранки готовы? — спросил полуголый рабочий у Кестранека.

— Господин редактор, просмотрите, пожалуйста, гранки! — сказал Кестранек.

Прокеш пробежал взглядом длинные влажные полосы, на которых гораздо жирнее обычного была отпечатана «Независимость».

— Сколько глупостей наворочено! — произнес он, просмотрев влажные листы, и добавил: — Можно запускать!

Тем временем Кестранек обложил массивной железной рамкой свинцовые строки, выстроившиеся вокруг двух металлических линеек. Полуголый рабочий принялся стягивать рамку винтом. Прокеш, глядя через плечо Кестранека, просматривал набор.

— Это откорректировано? — спросил он у Кестранека.

— А разве была нужда когда-нибудь корректировать «Независимость»? — обиженно ответил тот.

— Например, вчера, — напомнил ему Прокеш, — когда среди новостей очутились три строки из раздела о театре и музыке.

Кестранек вытер паклей руки и повернулся к Прокешу.

— Господин редактор, что же это получается: в сегодняшнем номере опять ничего стоящего нет?

— А что в нем должно быть? — пожал плечами Прокеш.

— Что-нибудь такое, что стоило бы прочесть.

— Так что же мы печатаем в нашей газете?

— Одно вранье.

Прокеш улыбнулся и сказал Никту:

— Видите, мой друг, как строг к нам господин Кестранек, наш метр, или короче, наш метранпаж! Строг, но справедлив. Какой у нас тираж, старый цензор?

— Тираж! — махнул рукой Кестранек. — Какой там может быть тираж? Он уже давно не тираж.

— А все-таки?

— Из типографии выходит пять тысяч шестьсот экземпляров, а от киоскеров возвращается пять тысяч семьсот. Уже давно нет смысла печатать нашу газету на ротационной машине.

— Вы это что-то уж слишком: возвращается больше, чем поступает в продажу?

— Ну да. Киоскеры по рассеянности подсовывают нам нераспроданные экземпляры других газет. Думают, все что остается, это — «Независимость».

Довольный своей шуткой, метранпаж засмеялся.

— Как вы думаете, Кестранек, сколько времени мы еще протянем?

— По-моему, недолго. Старый Поргес сегодня заходил в типографию оплачивать счета, так у него от злости еще больше борода пожелтела. Он сказал — я как раз был в конторе, — что если он сдирает шкуру со скота, то вы, господа, сдираете шкуру с него. А он не скотина.

— Человек может сказать такое о себе только после смерти, — проговорил Прокеш и спросил у Никта: — Как звали того греческого философа, который выкрикнул это под ножом гильотины?

— Солон,[9] — пополнил Никт классическую эрудицию Прокеша.

— Всего хорошего. — Прокеш протянул руку Кестранеку, который, прежде чем пожать ее, вытер ладони паклей.

— Пойдете со мной в кафе, господин Никто?

У Никта гудело в голове. Столько приключилось с ним со вчерашнего вечера, столько он увидел, столько наслышался. Спать не хотелось, наоборот, он чувствовал себя гораздо оживленнее обычного, но все же хотел отдохнуть, чтобы не слышать больше непонятных слов и не знакомиться все с новыми и новыми людьми. Он извинился, сказав, что пойдет в кафе, но не сейчас, а как-нибудь в другой раз.

— Добродетель — замечательная вещь, — произнес Прокеш. — Если бы журналисты спали, когда не работают, или работали, когда не спят, венгерская пресса была бы лучшей в мире.

— А разве они не спят?

— Почему же? Спят. Только утром, в рабочее время.

— А работают?

— Ночью, когда все спят.

— Что же они делают?

— Ничего. Делают газету.

— Но разве это не работа?

— Нет. Это просто дело. Чем бы люди ни занимались — это их дело и больше ничего. Результат приносит только труд. Помните венгерскую поговорку: «Сладок отдых после труда»? Но отнюдь не после дела. Только тот может отдыхать, кто что-то совершил. В Библии тоже сказано — «и почил в день седьмый». Как вы думаете, дорогой господин Никто, всевышний так ни разу и не всхрапнул за шесть