Доктор Никто - Андор Габор

— Потому что для «Независимости» безразлично. Но и из ночного материала что-нибудь да должно попасть в газету. Так пусть будут эти четыре сообщения.

Никт взялся за дело и вымарал из машинописи лишнее, чтобы осталось не более восьми строк.

— А теперь склейте, — велел Прокеш. — Самое важное, когда делаешь газету, это стричь и клеить. Как стричь, я уже показал, а склеивать надо — вот так.

Прокеш провел крест-накрест кисточкой с клеем по большому листу белой бумаги, а затем прижал вырезки из задела к намазанным местам.

— Теперь вот что. Такое сообщение нуждается еще и в заголовке. В порядочной газете (если такие вообще существуют) тот, кто стрижет, умеет одновременно прочесть заметку и выразить ее содержание в двух-трех словах. Это и будет заголовок. Каким он будет — это все равно, ведь важен не он, а содержание заметки. В такой газете, как наша, тот, кто стрижет, лишь бегло знакомится с содержанием, выуживает что-нибудь и ставит такой заголовок, который, если он верен, мог бы сойти за сенсацию. Вот здесь, например, говорится о том, что лидер революционных социалистов Бразилии Устедес произнес речь… Дальше читать не обязательно. Пишу сверху заголовок: «Революция в Бразилии». Но поскольку мне доподлинно известно, что революции в Бразилии нет, я ставлю в конце вопросительный знак.

— Выходит, вы сомневаетесь в данном сообщении? — спросил Никт.

— Гм… — ответил Прокеш. — Сомнительного тут, собственно говоря, ничего нет. Точнее сказать, есть одно: прочитал я сообщение или нет? Для этого и служит вопросительный знак.

— Но вы ведь даже не изволили прочесть его.

— А может, и прочел. Это неважно. Важно то, что я двумя линиями подчеркиваю заголовок, чтобы в типографии знали, что его следует набрать жирным шрифтом. А вот здесь я делаю пометку «циц», или «кр», или одно «б».

— А это зачем?

— Так обозначаются типографские шрифты: «цицеро», «корпус», «боргес». Крупный, средний и мелкий.

— Почему у них такие странные названия?

— Шрифтом «цицеро», по-видимому, были впервые напечатаны произведения Цицерона, отсюда и название. «Корпус» наверняка происходит от слова «корпус», а вот о «боргесе» мне абсолютно ничего не известно. Его родословная теряется в туманном прошлом.

— Но позвольте, Цицерон… в те времена книгопечатания не было и в помине.

— Это уже беда Цицерона.

На сем Прокеш закончил дело, разметил шрифты на машинописи и велел Яношу позвонить в типографию узнать, сколько осталось места. Он дал ему номер телефона. Никт позвонил, типография ответила, и, после того как Никт сообщил ему, что места осталось только на сорок строк, Прокеш, обстригая большими ножницами ногти, сказал:

— Тогда баста! На сегодня все. Сорок строк нужно оставить Сеницеи. У него всегда найдется какой-нибудь ночной репортаж, он, правда, еще днем высосал его из пальца, но напишет только в последнюю минуту.

Курьер и Сеницеи пришли вместе.

— Сигару! Только одну сигару! — послышался голос Сеницеи в прихожей.

— Будь она у меня, я все равно не дал бы ее вам, господин Сеницеи, — ответил Йошка.

— Потому что я задолжал вам двадцать одну штуку?

— Не двадцать одну, а только двадцать!

— Йошка, вы честный кредитор, — сказал Сеницеи. — Вы называете ровно столько, сколько я действительно вам должен. Но я честнее вас, потому что готов вернуть вам больше, чем задолжал.

— Все равно не одолжу, — положил конец разговору Йошка.

Сеницеи появился в дверях комнаты.

— Привет, Прокеш! — прогремел он. — Есть небольшая грандиозная сенсация, сейчас набросаю. О, пардон… — осекся он, заметив незнакомого человека.

Прокеш представил их друг другу:

— Господин Никто, новый сотрудник нашей газеты… Сеницеи, наш репортер.

Пока Никт и Сеницеи пожимали руки, Прокеш охарактеризовал Сеницеи наиподробнейшим образом:

— Он принадлежит к числу тех людей, которые никогда не бывают на месте происшествия. И это не случайно. Событий происходит множество, и Сеницеи мог бы стать очевидцем хоть одного из них, но старается делать так, чтобы не бывать на месте происшествий. Он просто не желает видеть того, о чем придется писать. Ведь стоит ему что-нибудь увидеть, как он уже не сможет быть объективным, не сможет лгать по существу. Единственный раз в своей жизни он оказался на месте происшествия; тогда было совершено покушение на известного общественного деятеля. Так вот, свидетели утверждают, что с того момента, как в руках покушавшегося блеснул револьвер, и до последней минуты, пока не увезли раненого, Сеницеи стоял с закрытыми глазами, отвернувшись в сторону. Все полагали, что это из-за трусости: Сеницеи, дескать, испугался револьвера и не мог видеть крови. Но это заблуждение. Сеницеи просто хотел сделать так, чтобы не увидеть происходящее. Иначе вряд ли он смог бы сочинить под заголовком «Рассказ очевидца» сто одну такую не имевшую места подробность, какой он был очевидцем…

Сеницеи, улыбаясь, терпеливо выслушал эту тираду, затем обратился к Яношу:

— Дорогой господин Никто, раз уж вы наш новый сотрудник, разрешите мне продиктовать вам мой репортаж.

Никт с готовностью сел к столу и застыл в ожидании.

Но тут опять раздался голос Прокеша:

— Не подумайте только, господин Никто, что Сеницеи устал.

— Честное слово, устал! — возразил Сеницеи.

— Если и устал, — продолжал Прокеш, — то лишь потому, что до сих пор резался в карты с другими репортерами в пресс-бюро полиции. Впрочем, он любит диктовать, так как принадлежит к тем новомодным газетчикам, которые хоть и очень бойко пишут, если вообще пишут, но не усвоили основ орфографии.

Сеницеи и на это рассмеялся:

— Новая шутка! Я — профан в орфографии!

Прокеш возразил:

— Вовсе не новая. Такая же старая, как ты сам. Но ты в этом не одинок. Молодые писатели-беллетристы начинают формироваться на этой же основе. К счастью, наборщики и корректоры сильны в правописании: газеты выходят со сносной орфографией.

Сеницеи пожал плечами.

— Готов тягаться в орфографии с кем угодно. Знаю даже написание иностранных слов.

И тут же принялся диктовать Яношу:

— «Убийство на улице Святого Геллерта. Таинственный угольный ящик. Возмутительные условия общественной безопасности в пригородах Будапешта».

Это были заголовки. Записывая то, что диктовал Сеницеи, оробелый Никт убеждался, что явных оснований говорить об убийстве абсолютно нет, так как речь шла всего-навсего о ящике из-под угля со старыми костями. Ящик нашли дети на одном из пустырей улицы Святого Геллерта. Полиция подвергла кости тщательному осмотру — не человеческие ли они?

Тем не менее Сеницеи построил свое сообщение таким образом, что не оставалось никаких сомнений: кости человеческие, а человека этого убили. В заключение автор статьи задавал вопрос, как могли убить человека на одной из самых многолюдных улиц Будапешта, каковой является улица Святого Геллерта, и как