Доктор Никто - Андор Габор

— Превосходно! — вставил Прокеш. — Во всем этом ни на грош правды! То, что кости человеческие, столь же верно, как то, что у меня они слоновьи. Что же касается поставленного в конце вопроса, то вы, полицейские хроникеры, представляете себе дело так, будто господа убийцы перед совершением убийства заранее извещают полицию, и та только по нерадивости не появляется на столь торжественных актах.

— Хе-хе-хе! — рассмеялся Сеницеи.

Рукопись отослали с Йошкой в типографию.

Сеницеи принялся пространно рассказывать о каких-то злоупотреблениях, обнаруженных им в самой полиции.

Прокеш перебил его:

— Оставайся здесь, примешь последние известия. Телеграфного агентства. Если будет что-нибудь важное, приходи в типографию, сооруди материальчик. Мы с господином Никто будем там. Идем верстать номер.

Прокеш и Никт неторопливо шагали рядышком по тихой ночной улице, Прокешу хотелось болтать. Очень хотелось. И он болтал:

— Пришла весна, дорогой мой друг Никто! Весна! Чувствуете: какой теплый воздух? Кажется, будто он напоен молоком, настоящим парным молоком, пахнущим коровой. Я родился в Пеште, и мое представление о подлинном лоне природы ограничивается Надьмарошем, я не раз летом выбирался туда на две недели. Не раз, но не так уж и часто. Проходят годы, а ты не видишь, как меняется природа. О погоде судишь только по температуре воздуха. В этом году, например, я, можно сказать, мой дорогой друг Никто, не видел ни одного дерева…

— Но, позвольте, ведь на Бульварном кольце, на площади Эржебет… — заметил Никт.

— На площади Эржебет я за этот год не бывал ни разу. И в парке тоже. По Бульварному кольцу, правда, проходил, но не видел там деревьев, хотя и смотрел на них. Они до того слились с общим видом улицы, что я не замечал их. Редакция, типография, кафе и четыре изумительные стены в моей меблированной комнате. Таким манером проходит год, два. Да, жизнь журналиста чрезвычайно насыщена.

— Чем?

— Пустотой. Но замечаешь это, только когда состаришься в должности заместителя редактора. Мой дорогой друг Никто, будьте кем угодно, только не заместителем редактора! Жизнь человека складывается из перемен и событий в его собственной жизни. А жизнь редакционной крысы — из перемен и событий в жизни других.

— Крысы? — удивился Никт, который слышал до сих пор только о канцелярской крысе.

— Вот именно, крысы. Это такой журналист, которому приходится сидеть в редакции. Есть люди, они прожигают жизнь, редакционная же крыса просиживает ее. Из такой вот крысы и выходит заместитель редактора. Я знаю заместителей редакторов, которые обзавелись семьей, нарожали пять-шесть детей. Но они не осознают этого.

— Что вы имеете в виду?

— То, что говорю. Слышали вы что-нибудь о птице Феникс?

— Конечно, ведь я окончил гимназию.

— Тогда вам известно, что птица Феникс пожирает своих детенышей.

— Нет, позвольте, это не Феникс.

— Нет? А кто же?

— Это Кронос.

— Ладно. Пусть будет птица Кронос.[8] Это не столь важно. Я хочу сказать, что журналистика и есть та самая птица Кронос, которая сожрала весь мир, в том числе и своих сыновей — журналистов. Кстати, хорошо, что вы так разбираетесь в этих мифологических птицах. Грамотный журналист может преуспеть. Правда, лишь на своем поприще. Чего, к примеру, может достичь человек на нашем поприще? Звания редактора. А это ничто. Или стать заместителем редактора. Это еще меньше, чем ничто.

Они шли по узкой уличке. За три-четыре дома от них гремело и грохотало в одном из зданий. Дуговая лампа перед воротами то гасла, то вспыхивала. От этого казалось, будто здание подмигивает.

То была типография.

Прокеш свернул в подворотню, Никт последовал за ним. Уже здесь в нос ему ударил сильный запах расплавленного свинца, машинного масла и типографской краски. Во всей этой смеси аромат типографской краски выделялся наиболее резко, к нему примешивалась затхлость плохо проветриваемого помещения, испарения работающих в духоте людей и гарь газовой горелки под плавильным тиглем наборной машины.

Все здание беспрерывно ухало и урчало, а пол повсюду ходил ходуном.

В первом зале лежали рядом и друг на друге огромные рулоны белой бумаги. Возле них на платках и мешках спали женщины, девушки.

Для Никта это было настолько необычное зрелище, что он невольно остановился.

— Ах, да, — проговорил Прокеш, — вы же еще не бывали в типографии. Все это может показаться вам очень интересным. Эти женщины — экспедиторы. Когда газету отпечатают, они будут укладывать ее в пачки. А теперь пройдем в большой машинный зал и оттуда поднимемся наверх, где набирают «Независимость».

Две гигантские машины в большом зале гремели и грохотали, если не так, то почти так, как мчащийся поезд. Повсюду в машинах что-то вертелось, и они словно бы не стояли на месте, а неслись вперед. Такое впечатление создавала у Никта бумажная лента в метр шириной, сбегавшая с рулона, какие они видели во множестве в подворотне. В нижней части машины рулон разматывался, сбрасывая с себя эту широкую бумажную ленту, которая каскадами устремлялась наверх в машину, все выше и выше и исчезала где-то за валом. Это был как бы устремляющийся снизу вверх водопад. Впечатление усиливалось еще и тем, что где-то вверху, над вторым или третьим каскадом, бумага слегка дымилась. Миновав самый верхний вал, — это хорошо было видно, — бумажная лента скользила по блестящему металлическому треугольнику, который причудливо сгибал ее, а что происходило с ней дальше, Никт уже не мог проследить. Рядом с машиной стояла корзина, где накоплялись уже готовые, сложенные экземпляры газеты, какими Никт видел их в киосках. Какой-то чумазый человек, то и дело протягивая руку к машине, откуда выскакивали экземпляры газеты, отсчитывал десяток экземпляров и бросал в корзину.

— Очень интересно! — сказал Никт.

— Это ротационка, — отозвался Прокеш. — Какие замечательные вещи можно было бы печатать на ней! Но чаще всего делают только газеты.

По крутой винтовой лестнице они поднялись из машинного зала на второй этаж, откуда доносился странный лязг.

— А это наборные машины, — пояснил Прокеш.

В зале длинными рядами стояли небольшие машины, более замысловатые, чем ротационные. Проходя мимо одной из них, Никт едва не испугался: торчащая вверх железная рука машины зашевелилась как человеческая и опустилась вниз. Наборщик в пропотевшей рубашке и тапочках потянулся к ней, взял что-то из ее обвисших пальцев, и рука тут же вернулась на прежнее место. Меж тем машины не переставая позвякивали и бренчали, то одна, то другая производила это фантастическое, так похожее на человеческое, движение. От увиденного у Никта голова пошла кругом.

— Господин