Доктор Никто - Андор Габор
И так далее, и тому подобное.
Никту почудилось, будто лист исписан никому не нужными сплетнями, собранными со всех концов земли.
На другом листе была напечатана только судебная хроника, и не на машинке, а на гектографе. Это был самый большой лист.
Одна заметка была отчеркнута:
«Действительный член Судебной палаты Тамаш Штилович просит уважаемую редакцию, по возможности в ближайшее время опубликовать рецензию на его книгу „Типы перед судьей“, вышедшую в издательстве „Гарами и Ко“».
Все это в хаотическом беспорядке прыгало перед глазами у Никта, словно на киноэкране с такой быстротой крутили фильм, что не оставалось времени прочесть титры, так что терялась связность между картинами. Выходит, по словам курьера, это и есть задел.
Зазвонил телефон. Янош снял трубку.
— Это Прокеш, — послышался голос. — Это вы, Йошка?
— Позвольте… — начал Никт.
Но тот, не дожидаясь, продолжал:
— Йошка, задел уже принесли?
— Да, конечно, — ответил Никт.
— Тогда я иду. Принесите чашечку черного кофе да рому не пожалейте.
Никт хотел было сказать, что Йошки нет, а стало быть, и кофе с ромом не будет, но Прокеш уже повесил трубку.
В Яноше пробудилось нечто вроде чувства долга. Ему уже поручили несколько дел, которые следовало уладить. Но, прежде чем приступить к ним, надо было установить их очередность.
Через пять минут, напевая, явился Прокеш.
— Йошка! Йошка! Принесли кофе? — громко осведомился он еще в прихожей. — И поскольку ему никто не ответил, произнес: — Значит, кофе нет! — Войдя в первую комнату, где стояло шесть столов, он произнес: «Йошки тоже нет», а у самой двери главного редактора подытожил: — Нет никого.
Никт встал и отрекомендовался.
— Прошу прощения. Я ошибся, — сказал Прокеш. — Оказывается, здесь есть Никто. Мое почтение, уважаемый господин Никто. Очень интересная у вас фамилия. Лучше, чем у меня. Прокеш, заместитель редактора. Чем могу служить?
Но, прежде чем Никт успел ответить, он продолжал:
— Пожалуйста, не удивляйтесь, что я разговаривал сам с собой. Если человек не один, то его монолог вовсе не монолог, потому что он думает, что ведет диалог. А это важно. Убедись я воочию, что здесь действительно никого нет, я замолчал бы. Но мне и в голову не могло прийти, что редакция пуста, поскольку только что разговаривал по телефону с курьером. Наверно, побежал перекусить у вдовы Клепушняк?
— Нет, он пошел выпить чашку черного кофе.
— Черного? Нет, дорогой господин Никто. Наш курьер никогда не пьет черного. Он употребляет только красное, белое или желтое. А черное и как напиток, и как цвет он ненавидит и презирает. Словом, вы полагаете, я разговаривал вовсе не с ним?
— Конечно, не с ним. Я имел смелость…
— Это другое дело. Так чем могу служить?..
Никт рассказал, что владелец газеты поручил ему возглавить отдел погоды.
— Стало быть, старик принял вас на работу? Ну что ж, приветствую вас в качестве нового сотрудника «Независимости». У вас интеллигентный вид. Вы можете далеко пойти. Правда, отдел, с которого вам предстоит начинать свою деятельность, — глупистика, и ручаюсь вам, я через день буду выбрасывать ваши сводки, ведь у нас постоянно не хватает места даже для самого необходимого. Но это не важно. Не отдел делает человека журналистом.
— А что же? — робко спросил Никт.
— Гм… На этот вопрос так сразу не ответишь. Журналист, мой юный друг, это такой человек… Нет, я не так выразился. Журналист не человек. Он больше. И меньше. Журналист — это, как вам сказать, тот, кого интересует все и в сущности ничто. Журналист знает все. Но, собственно говоря, ничего. Да что там далеко ходить? Журналист таков, как я. Изучайте меня, мой милый друг, и вы узнаете, что такое журналист. Однако приступим к делу, будем готовить газету. Хотите мне помочь?
— Отчего же, весьма охотно!
— Тогда просмотрите задел.
— Я уже просмотрел.
— Браво! Из вас выйдет хороший журналист! Журналист всегда на полчаса раньше успевает сделать то, что ему надлежит сделать получасом позже. Таким образом он на полтора часа опережает остальных людей.
— Почему же на полтора? Полчаса и полчаса — это всего только час.
— Верно. Вы первоклассный математик. И стало быть, уже обладаете специальными знаниями, необходимыми на вашем поприще. Но остальные люди всегда на полчаса позже необходимого делают то, что необходимо. Вот и получается полтора часа. Иногда полтора месяца или даже полтора года. Есть что-нибудь интересное в заделе?
— Видите ли… Я еще не знаю, что следует считать интересным.
— Верно. Вы и не можете знать. Интересное меняется от случая к случаю. То, что сегодня считается сногсшибательной сенсацией, завтра выглядит серым и незначительным. И заметьте себе еще вот что: в преуспевающей газете все интересно, в плохой — ничего.
Никт выпалил:
— Тогда я не нашел в заделе ничего интересного.
— Очень хорошо. А все потому, что наша газета, с божьей помощью, очень неважная. И еще одно запомните: в газете, которая постоянно лжет, никогда не бывает чего-либо интересного.
— А разве нельзя лгать интересно?
— Нет, дорогой мой друг. Интересна только правда. А ложь — только в том случае, если читатель принимает ее за правду. Но это возможно лишь при условии, что газета чаще всего пишет правду. Тогда люди верят и лжи. В противном случае они перестают верить и правде. Если я, например, возвращаясь вечером из редакции, увижу, что планеты Венера и Марс столкнулись в небесной вышине, да так, что от них ничего не осталось, об этом невероятном, зато чрезвычайно интересном событии мне следует писать только в той газете, которой верят. В противном случае это примечательное событие будет воспринято так, будто оно вовсе и не произошло.
— Ну а если оно все-таки произошло?
— Это самое несущественное. То, чему люди не верят, не может произойти. Здесь журналистика смыкается с религией. Или даже скажем так: журналистика, будучи религией последнего полустолетия, смыкается с древней религией. В основе их лежит вера. А поскольку журналистика разрушила веру, то религия последних пятидесяти лет стала ничуть не лучше, а скорей даже хуже религии предшествующих пятисот лет.
Изрекши все эти премудрости, Прокеш взял в руки большие ножницы, вырезал из одной простыни — задела три или четыре полоски и передал их Яношу.
— Сократите их, друг мой. В каждой должно быть по восемь строк.
— Почему именно эти? — спросил Никт, удостоверившись, что из множества неинтересных сообщений, с которыми он только