Доктор Никто - Андор Габор

Прокеш прервал свои умствования.

— Приходите завтра в редакцию пораньше. Часам к пяти пополудни. По крайней мере, будет с кем словом перекинуться.

И служащий почтовой сберегательной кассы Никт О. Янош, он же Янош Никто — сотрудник газеты «Независимость», с тяжелой головой отправился домой.

Всю ночь ему виделись самые диковинные сны. Ему снилось, будто на дворе отвратительная погода, что-то падает с неба, а он сидит над листом бумаги и старается составить заметку в отдел погоды. Тщетно выглядывает он в окно, пытаясь определить, что же падает с неба, а когда что-то все же приходит ему на ум, он не в состоянии найти подходящее слово, написать его на бумаге. А «Лазар Поргес и К^о» стоит у него над душой и повторяет, покачивая головою:

— Молодой человек, я ошибся в вас!

Никт просит старого Поргеса не сердиться, но старик неумолим и в наказание велит бросить его в ротационную машину, туда, где дымится бумага. Никт скатывается вниз по бумажному водопаду, который затем устремляется вверх, и падает в корзину, а на его голову валятся пахнущие свежей типографской краской газеты. Еще немного — и он задохнется, но тут тонкая белая женская рука начинает снимать с него экземпляры газеты. Возле корзины стоит женщина в голубом платье, с голубым зонтиком над светловолосой головой, та самая женщина, с которой он недавно познакомился в городском саду. Голубая женщина помогает ему выбраться из корзины и протягивает к нему руки:

— Идемте гулять, господин Никт.

Счастливый, он тянется к женщине, от которой в этой духоте веет такой приятной прохладой, и выходит с нею из типографии. Скорее, скорее к зелени, на свежий воздух, в благоухающий весенний парк…

Вот уже месяц как Янош Никто работал в редакции «Независимости» и палец о палец не ударил у себя на службе. Сотоварищи по службе начали относиться к нему с уважением, а господин Рехниц как-то раз даже назвал его представителем гласности. Ему прощали опоздания и с готовностью выполняли за него работу.

Зато в редакции все дела взвалили на него. Ему едва хватало времени присмотреться к своему непосредственному окружению. Мало-помалу у него раскрывались глаза, и он стал не только узнавать своих новых товарищей, но и составлять о них свое мнение.

Самым интересным был редактор Артур Чопаки, большой, высокий, сильный человек, полный энергии и огня; когда он говорил, он выворачивал весь мир наизнанку, у него были планы реформ и всеочищающих идей на двадцать лет вперед.

Однажды под вечер Чопаки зашел в редакцию.

— Господа! — провозгласил он еще с порога. — Задумывались ли вы когда-нибудь над положением служащих, состоящих на поденной оплате? А ведь их положение ужасающе! Хуже, чем у негров-рабов! Я только что разговаривал с одним таким служащим. У меня сердце кровью обливалось, такого я наслышался! Надо им помочь, помочь как можно скорее! Начну серию редакционных статей. В десяти — двенадцати статьях опишу всю ужасающую нищету, в какой прозябают эти конторские кули!

— Когда начнешь? — спросил у него Прокеш.

— Сегодня, друг мой, сегодня же! Этот вопрос не терпит отлагательства.

— Тогда ступай к себе и пиши.

— Сейчас, только расскажу вам…

И он рассказал.

Потом ушел к себе в кабинет, но через полчаса вышел со словами:

— Друг мой! Пожалуй, это надо начинать с воскресенья. Чтобы все прочли, все увидели.

— Ты прав, — согласился Прокеш.

— В воскресенье начать и в воскресенье закончить, тогда конец и начало непременно попадутся на глаза компетентным людям. Будет семь передовиц. Да каких!

— Идет, — сказал Прокеш.

В субботу, после обеда, когда надо было садиться за воскресную передовицу, Чопаки спросил у сотрудников, стоит ли ему браться за серию статей сегодня, когда он не в ударе и вряд ли сможет взять энергичный тон, необходимый в данном случае.

— Лучше в другой раз, — посоветовал Прокеш.

— И вообще, не знаю, может, хватит одной статьи? В министерстве к ней отнесутся внимательнее, чем к целой серии.

— Хватит и одной.

Чопаки думал над статьей, однако так ничего и не написал. Он целую неделю подыскивал форму, причем за это время у него несколько раз болела голова. В четверг он сказал, что лучше бы о клерках-поденщиках написать очерк. К сожалению, ему некогда им заниматься, хотя ему очень бы хотелось самолично устроить это дело. В пятницу он соизволил придумать пространный заголовок.

В субботу вечером он вызвал к себе Яноша и сказал:

— Лучше всего будет, если вы коротко, но очень резко изложите все то, что я говорил о служащих. Это произведет наибольшее впечатление.

Никт написал двадцать строк о нищете служащих без окладов, передал рукопись Прокешу, который, ничуть не удивясь, сделал разметку и сказал при этом:

— Вот она — серия статей Чопаки! Какой замечательный журналист получился бы из Артура, если бы вместо пера можно было писать языком!

Справа от Яноша сидел новеллист Шандор Шикорский, слева — лирик Пал Ремете.

Шикорский слыл специалистом по античной новелле. В его опусах фигурировали исключительно греческие и римские герои. Поскольку он окончил всего шесть классов городского училища, то свои познания в области древней литературы он неизменно черпал из энциклопедий, усердно штудируя их в кафе. Оттуда же он выписывал латинские и греческие пословицы, которые толковал не всегда правильно. К счастью, никаких последствий это за собой не влекло, так как никто не замечал его классических погрешностей. Даже те из читателей, кто знал латынь, соглашались с автором: автору лучше знать!

Пал Ремете был последователем новейших французских поэтических школ. Он с восторгом говорил о Рембо, Верхарне, Малларме. Париж был его голубой мечтой, и он из года в год строил планы, намереваясь засесть за французскую грамматику и овладеть языком, в знании которого суровая судьба отказала ему, так как он рано оставил гимназию.

Еще один стол принадлежал политическому обозревателю «Независимости» Арнольду Домахиди, самому тупому в редакции человеку. Ежедневно вращаясь в руководящих кругах различных партий и общаясь с политическими лидерами, он настолько усвоил их пустопорожнюю манеру выражаться, что когда говорил сам, то также облекал