Доктор Никто - Андор Габор
С этими словами «Лазар Поргес и Ко» нахлобучил шляпу и выбежал из комнаты.
В редакции началось шумное обсуждение происшедшего.
Литераторы — Шикорский и Ремете — пришли в изумление, услышав, что журналистикой можно заработать тысячу крон единым духом, одним махом, в одном конверте! Даже в такой газете, как «Независимость», где самая высокая ставка — у редактора Чопаки — равнялась пятистам кронам, а у остальных колебалась между ста двадцатью и тремястами, но по большей части кренилась к ста двадцати. Было известно, что Миксат[11] получал иногда за фельетон и по триста крон, но, во-первых, подобное случалось крайне редко, а во-вторых, вообще было верхом возможного. Оба литератора придерживались мнения, что Вамошер поступил по-свински.
Арнольд Домахиди помянул о каких-то парламентских подкупах. Он полагал, что данный случай очень похож на них, но оставил за собой право высказать свое мнение в ходе дальнейшего обсуждения. Бернат Кардош с чужих слов поведал, как однажды Кальман Поржолт, в бытность свою директором Народного театра, дал Дёрдю Верё[12] тысячу пенгё за то, что тот в срок сдал рукопись своей пьесы. Но это было давно!
— Господа! Господа! — произнес Прокеш. — Хоть я и не сторонник средневековых ордалий и, стало быть, не положу руку в огонь за Вамошера, тем не менее могу допустить, что Акционерный банк не захотел субсидировать «Независимость», которую, мягко говоря, он вправе считать испускающей дух. И если банк решил сэкономить три тысячи, то почему бы Вамошеру не поживиться семьюстами кронами? К завтрашнему утру «Независимость» может скончаться, а Вамошер останется жить и пойдет работать в любую другую газету, где сможет оказывать услуги банку. Отдельные факты в отношениях между газетами и банками не должны нас возмущать. Либо возмущайтесь по поводу всего, либо не кудахтайте над одной сделкой. Это — экономика, а мы, работники исключительно умственного труда, ничего в ней не смыслим. Вернемся к подготовке очередного номера нашей газеты так, будто ничего не произошло, и, главное, ничего не произойдет. Нам уплачено по первое число будущего месяца, и мы обязаны работать. Окончательный расчет пусть нас не волнует. Каждый из нас получил в аванс столько, сколько может составить сумма выходного пособия.
Первым отозвался специалист по античной новелле Шикорский:
— Я получил только сто крон аванса.
— Будь спокоен, Чопаки получил гораздо больше! То, что старый кожевник выиграет на тебе, он проиграет на нем. Давайте рукописи, господа. Кардош, напишешь воспоминания из театральной жизни о том, как Верё получил тысячу пенгё. Напишешь так, будто ты слышал про это от Густава Лауки.[13] Господин Никто! Шутки ради сегодня можно начать рубрику фенологии, ведь старик для этого и нанял вас. Надо бы написать, что погода была бурная, с ужасным громом и молниями.
Последнее замечание вызвало общий смех. Все уселись за свои столы и занялись кто чем или просто закурили. Прежде всего всерьез следовало задуматься над тем, куда теперь устроиться. Свободных мест не так уж много, а если они и есть, то отнюдь не для сотрудников «Независимости». Молодые без особого рвения исполняли то, что считали нужным исполнить, те, кому оставалось еще что-нибудь сделать до семи часов, тихонько относили работу Никту и просили его сделать ее за них. Вскоре два поэта и политический обозреватель уселись играть в макао. Театральный критик ставил то на одну, то на другую карту и каждый раз проигрывал. Прокеш просматривал венские газеты. Чопаки удалился к себе в кабинет, господин Никто трудился, а курьер пил в прихожей…
Глава пятая. Репортер случайно что-то увидел. Однако пока пользы от этого никакой
Уйдем, мой любезный читатель, от табачного дыма, забот и пустой болтовни в весенний парк. Правда, сегодня, второго мая, он несколько замусорен и загрязнен, потому что вчера весь город справлял здесь праздник весны. Мусорщики украшали своих лошадей ветками черемухи, а все служанки и молодые рабочие Будапешта с четырех утра наслаждались вешней благодатью, отчего первая, четырехнедельная трава местами совсем была вытоптана, и там и сям на дерновых скамьях весна вызвала к жизни странные цветы — в виде обрывков промасленной пергаментной и газетной бумаги. Ну да в этом ли дело! На деревьях — молодая листва, трава и кустарники процеживают воздух, и если уже нам с вами не попасть в обсерваторию на скованный льдами Монблан (предполагаю, что она там есть, хотя точно не знаю, поскольку никогда не бывал на той горе), так пройдемся хотя бы по проспекту Штефании, чем торчать в редакции «Независимости».
Или нет, не по проспекту Штефании, там всегда полно людей, вышедших подышать свежим воздухом. Отправимся-ка мы за Водонапорную башню, на ту немощеную полутемную улочку, по одну сторону которой ипподром, а по другую, если мне не изменяет память, — пустырь: там в воздухе запах болгарских огородов, молодой савойской капусты и старых поливных канав, который хоть и нельзя назвать приятным, но и дурным, пожалуй, тоже не назовешь.
По этой улице — название ее я, честно сказать, и не старался особо запомнить; если я и хаживал по ней, то исключительно по делам греховным, — в семь часов вечера прогуливался современный Гюль Баба, Отец Роз Лжи, полицейский репортер «Независимости» Сеницеи. Прогуливался он тут не затем, чтобы что-либо разнюхать, а затем, чтобы кое с кем встретиться.
Дело в том, дорогой мой читатель, что тридцатого апреля, утром, в пресс-бюро городского полицейского управления, где оказался Сеницеи, чтобы загладить какой-то проступок своего родственника, явилась одна необычайно красивая женщина. Она была приглашена в качестве свидетельницы по какому-то делу, расследуемому полицией. Сеницеи, который присутствовал все время при допросе дамы, попросил полицейского следователя представить его очаровательной незнакомке, а затем проводил ее домой. Расстроенная красавица пожаловалась ему, что ее вот уже в третий раз вызывают в полицию, хотя она в самом начале сказала все, что знала о живущем в их доме молодом растратчике, которого она и видела-то лишь издали. Даму, учительницу начальной школы на улице Арена, звали Амалия Седлак. Сеницеи обещал похлопотать, чтобы барышню Седлак полиция больше не беспокоила, а в знак благодарности та согласилась назначить ему второго мая свидание вот здесь, за Водонапорной башней.
Прожженный журналист и знаток