Доктор Никто - Андор Габор

Прокеш еще говорил, когда в дверь комнаты с шестью столами постучали. Никт, не обращая внимания, продолжал слушать Прокеша. Стук повторился. Дверь открыли.

— Разрешите? — спросил кто-то, входя.

Никт полуобернулся от телефона и увидел вошедшего.

Это был стройный пожилой господин в элегантном сером костюме. Небольшие седоватые баки спускались с висков. Никт узнал его.

Это был министр культов и просвещения.

Собственной персоной.

Лицо, которое в гимназические годы столь часто смотрело на Никта с портретов, висевших в учительской и кабинете директора. Благообразное, но ничего не выражающее лицо графа Фабиана Фюреди.

Никта бросило одновременно в жар и в холод. Хотя Прокеш продолжал говорить, Никт повесил трубку, поклонился графу и довольно спокойно сказал:

— Мое почтение, ваше превосходительство.

У графа чуть заметно тряслась голова.

— Добрый вечер! — сказал он, не подавая руки.

— Извольте, пожалуйста, сюда… — И Никт, пройдя вперед, открыл дверь в кабинет Чопаки. — Окажите милость, садитесь, пожалуйста.

— Спасибо! Спасибо! — сказал граф, не переставая вертеть трясущейся головой, словно отыскивая кого-то.

— Мы здесь одни, — произнес Никт.

— Я хотел бы видеть господина редактора…

— Господина редактора не будет, ночью газету редактирую я. — И встав, отрекомендовался: — Никт О. Янош.

Граф снова не подал руки.

— Я в курсе дела, ваше превосходительство, — продолжал Никт.

Граф подал руку.

— В таком случае, дорогой мой друг… — начал бесцветным голосом граф Фабиан Фюреди.

Никт сел в кресло напротив, пристально взглянул на министра, вытянул — правда, очень осторожно — ноги, положил руки на колени, чтобы было не так заметно, как они дрожат, и приготовился слушать. А в голове у него гудело, словно кто-то бил там в набат.

«Боже святый! Никт! Никт! Все, что было доныне в твоей жизни: школа, служба, господин Рехниц, редакция, — все это было пустяк. Только сейчас назревает что-то большое, какой-то крутой поворот. Кто ты такой, Никт? Никто! А сейчас его превосходительство, министр собственной персоной, один из двенадцати самых главных вершителей судеб Венгрии разговаривает с тобой! Разговаривает на равных, словно у вас с ним общее дело. А ведь так оно и есть! Ты можешь ответить ему, как захочешь. Пусть только он спросит тебя о чем-нибудь. Он, к кому приходят с просьбами тысячи, десятки тысяч! И ты можешь сказать ему нет, отказать ему в просьбе! Будь беспощаден! Или, может, будь милостив? Будь начеку, Никт, хватай свое счастье за чуб! Такой случай может выпасть только раз в жизни одному из миллионов! Никт! Перед тобой конь удачи под бархатным седлом, прыгай же в седло и гарцуй на гордом коне! Скачи на нем, скачи, скачи туда, куда имеют доступ лишь немногие! Соберись с умом, Никт!»

И Никт собрался с умом!

У каждого, даже недалекого человека, бывают в жизни минуты озарения, когда мозг работает точно и ясно, когда, произнося какое-то слово, он видит ситуацию, к которой оно приведет, видит все, что за ним последует. Если он не лишен воображения, он знает правильный, мало того, даже единственно правильный ответ на поставленный вопрос; он способен осуществить еще несуществующее, сориентироваться среди грядущих событий. В такие моменты видно, что человеческий мозг все-таки прекрасное создание, предназначенное не для того, для чего его как правило используют, а для того, чтобы сделать жизнь человека деятельной, многообразной, яркой, красивой, сумасшедшей, одним словом, — человеческой.

Миг такого озарения наступил для Никт О. Яноша тогда, когда он понял, что на сей раз Сеницеи впервые в жизни не солгал, а в самом деле видел нечто куда более важное, чем он даже предполагал. Никт сообразил, чего хочет граф; сообразил он и то, что ему следует отвечать и в какое русло направить беседу.

Граф говорил, вернее, лепетал, смущенный прямым, в упор, взглядом молодого человека:

— Видите ли… Если вы информированы и если мне придется улаживать дело с вами…

— Только со мной, ваше превосходительство…

— Тогда… тогда, вы, надеюсь, понимаете, что я вынужден был прийти сюда лично…

— Отлично понимаю, ваше превосходительство.

— …я даже секретаря не мог посвятить в это дело… так сказать, в его суть… Каким бы необыкновенным… я в моем положении… да… самолично в редакции, в этом помещении… Но поскольку вы не были склонны… что, конечно, удивительно, так как обычно деятели прессы охотно посещают высокопоставленных лиц… а не наоборот…

— На сей раз мне пришлось сделать исключение, ваше превосходительство.

— В самом деле… исключение… э-э… подтверждает правило. Стало быть, случай настолько значительный, точнее говоря… столь существенный… или, пожалуй, еще правильнее — столь деликатный… что я вынужден подчиниться… э-э… э-э… железной силе обстоятельств и лично явиться сюда, чтобы…

Граф запнулся. Никт поспешил ему на помощь.

— Я к вашим услугам, ваше превосходительство.

— Я собирался… э-э… просить вас. Собственно говоря, дело очень простое… наипростейшее… Я бы сказал… основанное на недоразумении… Или, может… во всяком случае… его следует рассматривать таковым. Если то, что произошло, в какой-либо форме… да, вот именно… станет достоянием гласности… то не скажу, чтобы… все-таки этого можно бояться…

Граф снова умолк, достал из кармана портсигар. Предложил Никту сигару.

— Спасибо, я не курю.

— Это хорошо… очень хорошо… — Граф искал, чем отрезать кончик сигары. Никт подал ему перочинный нож, зажег спичку. Граф взял ее и дрожащей рукой поднес к сигаре.

— На чем мы остановились?.. Ах, да. Так вот, значит… невозможно… нет такой формы… И хотя мы стоим на разных политических платформах…

— «Независимость», — орган оппозиции, — решительно произнес Никт.

— Вот потому-то… не так ли?.. Политическую борьбу… понимаете ли… нельзя переносить на личную почву… А то, что произошло… вернее, свидетелем чего стал тот господин… сотрудник вашей газеты…

— Сеницеи, — сказал Никт.

— …Почтеннейший господин Сеницеи… то, что он увидел, настолько сугубо личное… можно сказать, чисто семейное… что я даже не представляю себе, как, каким образом…

Никт понял, что министр хочет выведать, как они намерены описать происшедшее. Он тотчас же пояснил:

— Ваше превосходительно считает, что случившееся с вами, по своему характеру, не подлежит огласке?

— Именно на это я смею надеяться…

— Ваше превосходительство, для современной прессы нет ничего невозможного. С другой стороны, факт, свидетелем которого стал наш сотрудник в момент аварии, действительно не должен разглашаться.

— Вы со мной согласны?.. — облегченно вздохнул граф.

— Для общественности этот факт имеет второстепенное значение, хотя сам по себе интересен и даже сенсационен. Однако любая автомобильная авария в обязательном порядке подлежит огласке. Мы не имеем права молчать о том, что на наших глазах графа Фабиана