Доктор Никто - Андор Габор

— Еще тысяч тридцать.

— Завтра будут, голубчик. Но вряд ли наличными. Я дам вам чек на мой текущий счет.

— Хорошо, ваше превосходительство, чек меня тоже устраивает.

— Утром вы можете зайти за ним в министерство. А номер этого дома постарайтесь забыть.

— Я его и не запоминал, ваше превосходительство, — сказал Никт, засунул во внутренний карман пальто двадцать одну ассигнацию по тысяче крон, добавляя их к тем шестидесяти кронам, которыми только что собирался расплатиться за приобретенную «Независимость», и распрощался.

Граф проводил его и сказал тихо, как благовоспитанный человек:

— Спасибо, голубчик, за труды.

Никт вскочил в поджидавший на улице фиакр.

— Кафе «Лион»! — сказал он извозчику.

Пока фиакр катил по тряской мостовой, Никт обдумывал, что он скажет сотрудникам «Независимости». Однако ему и тут повезло: едва он вошел в кафе, где в дальнем углу обычно восседали сотрудники «Независимости», навстречу ему из телефонной будки вышел Прокеш.

— Я вам звонил, дорогой Никто, и не застал в редакции.

— Потому что меня там не было.

— Я это сразу понял. Но Йошка сказал, что вы уже давно ушли и перед уходом будто бы сказали, что газета не закрывается. Зачем шутить над стариком? Чего доброго, он на радостях так напьется, что… одним словом, сверх нормы.

— Послушайте, господин Прокеш, давайте присядем на минутку вот за этим столом.

— Но наши все там.

— Именно поэтому присядем здесь. Дело в том, что газета действительно не закрывается.

— Кто вам сказал?

— Я вам говорю.

— Как так не закрывается?

— А так. Я купил ее.

— Что? О чем вы говорите? И надо мной решили подшутить?

— Я не шучу. Я купил газету.

— Колоссально! И на какие же средства?

— Получил наследство.

— Колоссально! Только я не верю.

— Вот расписка, взгляните.

— Колоссально! Надо быть безумцем, чтобы платить за нашу дохлую газету деньги. Впрочем, столько за нее можно дать… Ну так… Ну так… поздравляю, дорогой мой Никто. Какие у вас планы?

— Я буду редактором, вы моим заместителем.

— Спасибо. А Чопаки?

— Обойдемся без него.

— А все прочие?

— Могут остаться. Прошу вас, сообщите им это. Скажите также, что я потребую строгого соблюдения дисциплины и серьезного отношения к работе. Кому не понравится, может сейчас же заявить об уходе. После десяти буду в редакции; предстоит еще уладить дела с типографией. Всем тоже следует быть на месте и готовить очередной номер газеты. Всего хорошего, господин Прокеш.

— Мое почтение, господин главный редактор.

Эти слова, сам того не замечая, Прокеш произнес без всякой иронии и с поклоном. Ему импонировал этот молодой человек, о котором он ничего не знал, но который решительно вмешался в ход событий.

Никт ушел, чтобы сделать необходимые распоряжения в типографии. Прокеш вернулся к столику «независимцев».

— Ну, ребята, как вы думаете, чьи вы сотрудники?

Ребята отнеслись к его вопросу безучастно или никак не отнеслись.

— Мы сотрудники «Независимости».

— Были ими, — глухо проговорил Пал Ремете.

— Ими и остаетесь.

— Tempi passati![15] — изрек специалист по античной новелле Шикорский, полагая, что он сказал это по-латыни.

— Остаетесь! Я вам говорю, остаетесь! Девица не умерла, а только спит.

— Тебе что, звонил Поргес?

— Нет. Никто купил у него газету.

— Кто?

— Никто.

Со всех сторон посыпались возгласы:

— Не может быть!

— Исключено!

— Зачем он ее купил!

— На какие шиши он ее купил?

— Как это могло произойти?

Прокеш подождал, пока утихнет поток восклицаний.

— И все же это так. Он купил ее и будет издавать. К десяти часам нам надлежит быть в редакции и готовить завтрашний номер.

— А подробности не знаешь?

— Нет, подробности узнаем в издательстве.

Пока обсуждали эту новость, он отозвал Чопаки в сторону.

— Артур, твоему двусмысленному положению новый владелец кладет конец.

— Как так? Не понимаю.

— Тебе ведь было бы неприятно работать с человеком, который еще вчера был никем.

— Значит, Никто увольняет меня?

— Ты найдешь себе работу.

— Не так-то просто нам, бывшим редакторам, устроиться.

— Если только это тебя печалит, то утешься тем, что ты все равно не был редактором. Будешь писать политические обзоры… С твоими связями…

— За все время работы в «Независимости» я ни с кем словом не перемолвился.

— Теперь перемолвишься.

Чопаки расплатился и с вытянутым лицом ушел. За столом «независимцев» стало тихо.

— Гм. Вот и первый шелковый шнурок! — проговорил Пал Ремете.

— Его посылает бывшему султану новый владыка, — добавил Шикорский.

Затем, шумно споря друг с другом, они попытались составить биографию своего нового редактора. Как выяснилось, все их сведения о его жизни ограничивались последним месяцем.

К тому времени, когда Никт вернулся из типографии, все в редакции уже сидели за своими столами, склонив головы над бумагами.

— Добрый вечер, господа! — поздоровался Никт.

— Добрый вечер! — неуверенно ответили ему.

Сотрудникам было внове их положение, и они чувствовали себя неловко.

Не то чтобы Чопаки или другие редакторы, под началом которых им приходилось доныне работать, были более солидными, чем их нынешний патрон. Но те, прежние, на законном основании, в порядке очередности взбирались по лестнице редакционной иерархии на ее высшую ступень, поэтому им легче было примириться с тем, что именно они — простые редактора.

А этот Никто стал главным не из основного сотрудника или заместителя главного редактора, а из стажера, подручного всех членов редакции. И вот теперь он — повелитель, не только главный редактор, но и владелец газеты. Положение осложнялось еще и тем, что он был низшим служащим, и они могли считать его своим союзником в борьбе против Денег (или Кожи), то есть против прежнего владельца.

Никт направился прямо в кабинет, бросив на ходу:

— Господин Прокеш, когда закончите, зайдите, пожалуйста, ко мне!

В кабинете он сел за стол Чопаки, на котором еще громоздилась груда непросмотренных бумаг, положил перед собой лист рукописи и принялся выводить на нем:

Это не понравилось ему. С такой странной невенгерской фамилией нельзя рассчитывать на успех в венгерском обществе. Другой же ее вариант — Никто, закрепившийся за ним с недавнего времени в том небольшом кругу, где он теперь вращался, звучал как-то оскорбительно. Надо как-то похитрее преобразить ее. Например так: Никтоци. Звучит! Точь-в-точь как старинная дворянская.

Вошел Прокеш.

— Закончил? — спросил у него Янош.

— У ребят осталось еще немного, но тот материал пойдет на последнюю полосу. (Прокешу показалось, что он