Доктор Никто - Андор Габор

Для того чтобы попасть в парламент, Никтоци не нужна ни та маска «вольнодумства», которую время от времени так искусно надевал Катанги, ни его актерское красноречие: ведь прошли те времена, когда в речи перед избирателями приходилось жонглировать лозунгами «свобода, равенство и братство» и даже вспоминать героев национально-освободительной борьбы 1848–1849 годов. «Ты мне друг — вот и вся программа», — цинично успокаивает Никтоци губернатор, в округе которого баллотируется наш преуспевающий герой.

Представитель либеральной партии — глухой, по-детски простодушный старик, столетний барон Тихамер Фридецкий, в молодости сражавшийся против Габсбургов под знаменами Кошута,[1] приговоренный к виселице и долгие годы живший в изгнании, символизирует в романе Габора ту лучшую часть либерального дворянства, которая когда-то была небезучастна к судьбе народа, но теперь оттеснена напористыми молодыми людьми, одержимыми одним-единственным желанием: отвоевать для себя, и только для себя местечко наверху. И в том, что этот последний из могикан, чувствующий себя забытым и никому не нужным, делает своим приемным сыном именно Яноша Никто, заключается жестокий социальный парадокс: ведь вся деятельность господина Никтоци, послушно ставшего маленьким гвоздиком в каркасе «двуединой» Австро-Венгерской монархии, направлена против тех идеалов, ради которых не раз рисковал жизнью барон Тихамер Фридецкий.

Рассказывая о головокружительной карьере Яноша Никто, Габор в резких сатирических тонах рисует венгерское общество той поры, когда возможна была такая карьера. За веселой насмешкой, остроумными каламбурами перед читателем встает страшная правда жизни. Одним афоризмом, одной фразой Габор умеет нанести меткий удар по «общественному мнению» и обнажить грязную изнанку буржуазных нравов. «Кто станет говорить о коррупции, когда обещают мандат депутата» — так или примерно так рассуждает большинство героев Габора, — от приятелей-журналистов Яноша и его возлюбленной, светской красавицы Адель Циллер, до самого министра просвещения, хорошо знающего, что он собой представляет.

«Нет ничего истинного, все дозволено» — этот модный в 1910-х годах девиз Ницше по сути дела определяет атмосферу романа. Когда циничный журналист Прокеш, готовый на любую ложь ради сенсации, и вслед за ним — новоиспеченный барон Янош Фридецкий начинают подлую травлю талантливого молодого ученого Реже Розы, это никого не удивляет. И хотя всем ясно, что перед ними новое, не менее позорное «Дело Дрейфуса», многочисленные никтоци в прессе и парламенте единодушно поддерживают нашего теперь уже всесильного героя. А ученый синклит рад случаю расквитаться с талантливым конкурентом; вычеркнуть Реже Розу из списка профессоров университета и присвоить почетное звание депутату парламента, барону Яношу Фридецкому. Как не вспомнить тут гоголевское «горьким смехом моим посмеюся!».

Мироощущение Габора, отразившееся в романе «Доктор Никто», характерно для большинства прогрессивных венгерских писателей, в произведениях которых в 1915–1917 годах активный протест обычно переплетался со скорбными, трагическими мотивами. Лишь после победы Великой Октябрьской социалистической революции в России в творчестве ряда писателей зазвучали жизнеутверждающие ноты и нетерпеливое ожидание «Чудесного исцелителя — Доктора Революция».

Осенью 1918 года Австро-Венгерская империя распалась, в стране произошла буржуазно-демократическая революция, которую Андор Габор радостно приветствовал. Но его, как и многих прогрессивных писателей, не удовлетворяет половинчатость и нерешительность буржуазного правительства, возглавляемого графом Михаем Каройи, он жаждет более энергичных революционных преобразований. После победы Венгерской пролетарской революции (21 марта 1919 г.) Габор выступает с энергичной поддержкой начинаний венгерского Советского правительства. Руководя театральным отделом в наркомате просвещения, он стремится ввести в репертуар пьесы, близкие и понятные народу.

Но Венгерская Советская республика просуществовала всего лишь 133 дня и пала в неравном поединке с интервентами Антанты. После ее поражения Габор был арестован, но не отрекся от своих идеалов. Заветы республики определили его дальнейший жизненный и творческий путь. Любимец будапештских зрителей, привыкший к легкой славе и большим гонорарам, когда-то слывший «аполитичным», Габор целиком отдает свой талант на службу революции. В декабре 1919 года он эмигрирует в Вену, ставшую прибежищем для многих участников революции. Здесь он возглавляет левое крыло газеты «Бечи мадьяр уйшаг» («Венгерские новости в Вене») и резко выступает против тех, кто пытается фальсифицировать коммунистические идеи (сб. статей «И вот приходит Оскар Яси», 1922).

В своих смелых, обличительных статьях «Письма из Вены» и в гневно-сатирических стихотворениях Габор одним из первых поднимает голос против белого террора Хорти:

Гонимый скиталец, в двадцатых годах вынужденный жить в разных городах и странах (Австрия, Германия, Франция, Америка), писать в основном по-немецки, Габор не порывает связи с Венгрией. Он сотрудничает во многих эмигрантских газетах, в подпольных коммунистических изданиях и в журнале «100 %», нелегально руководимом коммунистами. В статьях и стихотворениях, подписанных псевдонимом Ласло Келемен, он прибегает к эзопову языку, остроумно пародируя шовинистические лозунги Хорти, книги и «научные труды» венгерских и немецких фашистов.

Значительно усиливается социально-обличительный пафос произведений Габора. «Нет ни одного венгерского писателя, который бы с такой уничтожающей силой обрисовал „властителя дум“ Сегеда — самого Хорти и его приспешников» — писал о Габоре известный прозаик-коммунист Бела Иллеш.

Пройдя через увлечение авангардизмом, Габор обращается к традиционным формам венгерского стихосложения. В сборниках «Моя родина», 1920; «Крушение мира», 1922; «Стыдно жить и молчать», 1923 заметно влияние поэта-революционера Эндре Ади и классической венгерской поэзии, в частности Яноша Араня.

Интересна и публицистика Габора этих лет (сборники статей «Лик мертвецов», 1921; «Улица Банка», 1923; «Эпилог», 1924), в первую очередь его сатирические памфлеты. Часто в памфлетах и стихах Габора сатира приобретает жутковатый, гротескный оттенок. Словно в кошмарном сне, возникают призраки повешенных, танцующих меж ветвей, и мертвецов, спешащих на парад к Хорти. Венгерская Советская республика ассоциируется у Габора с аллегорическим образом «убитой», «задушенной весны»; фашистская Венгрия — с гигантским «кладбищем», над которым нависло «Слепое Проклятье», и люди задыхаются от «запаха трупов» и «дыхания могил».

В реалистически достоверные картины венгерской действительности вторгается мрачная стихия потустороннего. Так, например, в стихотворении «Снег идет» сквозь лирическую дымку воспоминаний, детской радости при виде снега проступает зловеще-аллегорический образ дома, выстроенного на горе человеческих костей. Страшной фантасмагорией выглядит приход к власти адмирала Хорти, по водосточной трубе