Доктор Никто - Андор Габор

Единственное спасение для человечества Габор видит в социалистическом будущем, и эта надежда рождает в его мрачных произведениях тех лет мажорные ноты.

В трудные годы реакции Габор вновь и вновь обращается к воспоминаниям о Венгерской коммуне; знаменательный день 21 марта (приход к власти коммунистов) он отмечает стихотворениями «На годовщину пролетарской революции», в которых выражает уверенность в грядущей победе:

В 1927 году Габор становится берлинским корреспондентом газеты «Правда» и журнала «Огонек», а в 1933 году после прихода в Германии к власти фашистов переезжает в Москву. Здесь он редактирует литературный журнал венгерских коммунистов «Уй ханг» («Новый голос») и сотрудничает на радио.

В новеллах «Прощание», 1934; «Счет», 1936, сборниках «Венгры», 1942 и «Куда ты, Венгрия?», 1943, Габор стремится разрешить важнейшую проблему, по сей день волнующую писателей и общественных деятелей разных стран и континентов: как мог фашизм стать буднями, втянуть в свою орбиту миллионы людей? Писатель создает сатирические образы фашистов, жестоких и циничных. Для всех них — начиная от умного, демонически обольстительного графа Хельвица, героя рассказа «Ужин в отеле Жерминаль», 1936, вплоть до безвестных рядовых — характерна уверенность в том, что нацистская форма и приказ свыше снимают всякую ответственность за собственные поступки.

Мы наблюдаем эволюцию многочисленных «никто», оказавшихся в обществе, сотрясаемом страхом и жестоким насилием. Тюремщики, истязающие ни в чем не повинного старого бухгалтера; правоверный служака, пытающийся завербовать своего безработного приятеля; солдаты, которым безразлично, чей труп они хоронят, — все это те же «никто», воспитанные фашистскими роботами — человеконенавистниками.

Габора интересует психология людей, развращаемых и растлеваемых фашизмом, он пишет о нравственном крушении человека, под натиском «сильной личности» пошедшего на нечистую сделку с собственной совестью, и о тех запуганных или оболваненных людях, в душах которых постепенно назревает стихийный протест и решимость отомстить поработителям. Мы видим безработных, полуголодных, страдающих, но не сломленных, сохраняющих мужество и честь, с презрением отвергающих заманчивые предложения фашистов.

Многие произведения Габора нелегально попадали в разные страны, и в первую очередь в Венгрию, где тайно распространялись среди рабочих и передовой интеллигенции, способствуя росту национального сознания и зарождению новой, социалистической литературы.

После освобождения Венгрии Габор возвращается на родину. Несмотря на преклонный возраст, он активно включается в культурную и политическую жизнь страны, возглавляет сатирический журнал «Мати Лудаш».

В этот период он в основном выступает как публицист, с марксистских позиций анализирующий социально-экономические корни хортизма, и литературный критик, исследующий творчество писателей-антифашистов: малоизвестных в тот период Миклоша Радноти, Тибора Дери, Шандора Кальмана. Габор становится одним из пропагандистов советской культуры. Он продолжает начатую им еще в эмиграции работу над переводами Брюсова, Маяковского, Твардовского, Симонова, Суркова и издает антологию «Русские поэты».

Последние годы жизни писатель готовит к печати многотомное собрание своих сочинений. Шестидесятипятилетний юбилей Габора торжественно отмечен венгерской общественностью, а в год смерти (1953) он был удостоен высшей национальной награды — премии имени Кошута.

Прошло четверть века со дня смерти Габора, однако книги его и в наши дни завоевывают все новых и новых читателей.

Главы I–XV — перевод И. Салимона,

главы XVI–XXX — перевод Г. Лейбутина

Долговязый молодой блондин, судя по всему, бесцельно бродил по улицам, ибо то и дело останавливался и глазел на освещенные витрины. Вдруг он вскинул голову. Над воротами одного дома висела табличка с надписью:

Молодому человеку пришло на ум, что сегодня утром на службе ему нагрубил начальник. Неплохо бы заглянуть в редакцию этой кровожадной газетки и в разделе «Нам пишут» пропечатать похлеще господина Рехница, который… словом, груб, и все тут. Да еще страдает манией величия, считая, что он самого господа бога за бороду держит. Следовало бы обратить внимание министра торговли и почты на то, что подобные паши до крайности испытывают терпение публики, и это может рано или поздно кончиться революцией, а то и чем-нибудь похуже.

Молодой человек свернул в ворота и подивился тому, что такая могущественная газета ютится в таком грязном доме.

«Странно! — сказал он про себя. — Я-то думал, что „Независимость“ располагается в собственном дворце».

Подворотню дворца скудно освещал самый обыкновенный газовый рожок, даже без колпачка, а под ним висела табличка с надписью:

Молодому человеку Никт О. Яношу, служащему сберегательной кассы почтового департамента, — чтоб уж читатель знал, о ком речь, — молодому человеку почудилось, что надпись составлена не совсем в духе родного языка. Правда, он не знал доподлинно, почему, но эта фраза претила его врожденному чувству языка, которое приуготовило ему в будущем великие свершения. В его мозгу лишь смутно мелькнуло, что вместо «играть с шарманкой» следует сказать «играть на шарманке». Но он не был в этом уверен.

На втором этаже большой черный палец указывал, куда нужно пройти тому, кто жаждет попасть в редакцию и издательство «Независимости». Никт воспользовался ценным указанием пальца и по галерее, обегавшей дом по кругу, достиг двери «Независимости».

Все это время в нос ему бил какой-то странный тяжелый запах. Он выглянул во двор и, насколько позволяло скудное освещение, установил, что во дворе были грудой навалены невыделанные кожи. От них-то и исходил этот немыслимый запах.

Худо приходится тут господам редакторам, подумал Никт О. Янош и остановился перед дверью редакции «Независимости».

Остановился он совсем не затем, чтобы позвонить. Зачем же? Дверь была распахнута настежь. Но если человек собирается войти туда, где он еще никогда не был, он чувствует себя гораздо увереннее перед закрытой дверью, чем перед открытой.

Никт вошел в прихожую, которая выглядела очень бедно. Внимательно оглядевшись, он увидел: в ней не было ничего. Только стены были обклеены плакатами,