Доктор Никто - Андор Габор

— Идемте-ка, братец. Давайте присядем, и я расскажу вам все по порядку.

(Его комната выглядела немного лучше, чем другие. Здесь стояли кожаный диван и два кожаных кресла. В одно из них «Лазар Поргес и К^о» сел сам, в другое усадил будущего заведующего отделом.)

— Надо писать доходчиво, чтобы всем, даже самым простым людям, было понятно. И не так, чтобы читатель подумал, будто от него хотят отделаться, а подробно, обстоятельно. Можно даже сообщать, какая погода была за границей. Но не чаще, чем, скажем, раз в неделю. Венгерский земледелец прочтет наше сообщение и будет соображать, какой за границей урожай, какая может быть цена на пшеницу. А это важно. Если, предположим, я прочту в газете: «Падеж скота в России», — то сразу смекну, как будут обстоять дела с кожами. Тогда уж я найду им сбыт. Хотя в газете не сообщат, что вследствие падежа скота понизятся цены на кожи. Тут самому мерекать надо. Да, в коммерции я знаю толк. Я и газету поставил бы на ноги, если бы мне позволили вмешиваться. Но где там! Все возомнили себя поэтами и твердят, будто их писанина — это литература. А я, выходит, кормлю литературу… Однако скажу вам, юный друг, и моему терпению скоро придет конец. Дам им сроку еще три месяца. Или они возродят мою газету, или я продам «Независимость» за миску похлебки. Ей-богу, продам! Продам, как кожи!

Явно довольный собой, старикашка поднялся с кресла.

— Пойду домой ужинать. Вы поужинали?

— Да, спасибо.

— Так передайте Чопаки, что я поручаю вам вести раздел погоды. Только предупредите, чтобы никто вам не мешал. Вы будете поступать так, как я вам сказал. В точности так. Это курам на смех… В конце концов могу же я писать в своей газете обо всем, что считаю нужным. — С этими словами он протянул на прощанье руку и ушел.

Никт О. Янош остался совершенно один в редакции ежедневной политической газеты «Независимость».

Он решил дождаться кого-нибудь и посмотреть, каково будет продолжение этого странного начала. Он уже знал, что «Независимость» принадлежит «Лазару Поргесу и К^о», что газета себя не окупает и что издатель недоволен своими сотрудниками. Обо всем этом он лишь полчаса назад не имел ни малейшего представления.

Для начала Никт решил осмотреть помещение редакции.

Это были две комнаты под стать прихожей. В первой стояли шесть тесно сдвинутых обшарпанных письменных столов мягкого дерева. Некоторые из них когда-то были покрыты красным, другие зеленым сукном, однако до того залиты чернилами и клеем, что о первоначальном цвете материи можно было только гадать. Откуда взялись эти кляксы и пятна, нельзя было понять, поскольку ни на одном из столов Никт не обнаружил ни чернильниц, ни пузырьков с клеем. Стены, как и в прихожей, были увешаны плакатами. По большей части плакатами партии социалистов, изображавшими сильных, мускулистых рабочих, которые, высоко занеся над головой молот, намеревались сокрушить все мироздание.

Кое-где между плакатами висели карикатуры, видимо, на сотрудников редакции. Под одной стояло двустишие:

Никт удивился, почему называют славным того, кто из ящика, запертого на замок, выкрал папку?

Были на стенах и сентенции. Например, такие:

Время деньги!

Вежливую просьбу «посидите еще» не принимайте всерьез.

Короче! Еще короче!

Фельетоны все равно не читаем!

Посредине большого белого листа бумаги, приклеенного к стене, красовались две игральные карты. Пиковая дама и девятка треф. Подпись гласила:

Это та самая девятка, которая подвела и погубила бодрого Бодора.

И наконец, был еще отрывной календарь, напечатанный крупным шрифтом и напоминавший об одном из дней прошлого года.

В комнате попригляднее, куда Поргес ввел Никта и где, стоя в дверях, Никт обозрел место действия, на письменном столе громоздилась куча бумаг, а над нею, укрепленная на мраморной плитке, выгибалась небольшая тугая пружина, видом своим напоминая журавль над колодцем. С верхнего конца пружины свисала цепочка. На ней должен был находиться карандаш, но его-то как раз и недоставало этому столь практическому механизму. На стене висел фрагмент картины «Обретение родины», изображавшей Арпада[4] в окружении своих сподвижников. А также — портрет какого-то длиннобородого лидера оппозиции с кривым носом, причем в данный момент Никт не мог припомнить, к какой партии тот принадлежит.

Да, по сравнению с тем, что ему доводилось читать в «Независимости» («мы дали встряску стране, вывели ее из состояния апатии…», «мы протрубили все уши корыстолюбивым власть имущим…» и так далее в том же духе), по сравнению со всем тем помещение выглядело довольно убого. Из этих двух комнат вряд ли можно было дать встряску общественному мнению или громко протрубить кому-нибудь в уши.

Он сел в кожаное кресло и стал ждать.

Любезный читатель! Отправляясь со мной в лабиринт моих письмен, ты вправе ожидать от меня, чтобы я рассказал что-нибудь о Никт О. Яноше, герое моего романа. Ты вправе ожидать этого, — но, увы! — я сам едва ли знаю о своем герое больше того, что уже поведал. Да и что можно знать о той уйме людей, которые кишат и копошатся вокруг нас? Найдутся такие, которые станут утверждать, что все эти люди одинаковы, другие же возразят, что они совсем не похожи друг на друга. Может быть, я этого не знаю, потому что не особенно присматривался к окружающим, а если к кому и присматривался, то эти люди представали передо мной такими, что пропадала всякая охота изучать других.

Молодой служащий сберегательной кассы почтового департамента Никт О. Янош был похож на всех других, а возможно, точно так же отличался от них, как все другие. Быть может, он не принадлежал к числу очень умных, но это и не нужно. Если бы мир производил только умных людей, то этим лишь ускорил бы свою гибель. И все-таки не исключено, что он был не глупее всех других. Но это нельзя ставить ему в заслугу. Задача быть глупее всех других людей настолько трудна, что лишь весьма немногие могут взяться за нее с надеждой на успех.

Никт О. Янош появился на свет где-то в провинции, кажется, в Бачке, от родителей немецкого происхождения. Разумеется, он окончил начальную школу, и даже более того — среднюю тоже, иначе как бы он смог работать в сберегательной кассе