Можно и так сказать - Анна Александровна Матвеева
«Всякий художник хорошо рисует себя самого».
Эпиграфов в коллекции Аркадия скопилось уже столько, что из них впору было бы составить отдельный самостоятельный том – и он был этой идеей одно время довольно сильно увлечён, пока Руся не поставила на ней крест.
– Лучше уж выпустим книгу рецептов, – сказала как отрезала. Аркадий смирился, но пополнять коллекцию не перестал – из каждой книги вымывал бесценное золото мудрости и аккуратно, как пинцетом, переносил в безразмерный файл.
Наводить порядок в библиотеке было вторым по действенности антикризисным занятием Аркадия – к сожалению, пару лет назад он выяснил, что может заниматься этим не более тридцати минут в день.
– А я тебе всегда говорила, что книги это зло! – хохотала Руся, когда перепуганный Аркадий зачитал ей сиплым голосом по телефону диагноз врача: «Аллергия на книжную пыль». – Нас губит то, что мы любим!
Книжные полки в кабинете Нурова были повсюду – разной высоты и ширины, они образовывали стеллажи или крепились к стенам наособицу. В детстве он увидел похожую систему в доме своего одноклассника, которому и без того-то страстно завидовал – у этого Юры были все тома «Библиотеки приключений», – и пообещал себе, что, когда вырастет, обязательно обзаведётся такой же. Отец Юры был переводчиком с французского, мама работала товароведом в книжном магазине. Нуров не мог похвастаться настолько аристократическим происхождением – мама была школьной учительницей, «рус. яз. и лит-ра», правда, в хорошей школе, Аркадий до сих пор считал, что получил благодаря ей исключительное образование.
Отец… Отца лучше бы вовсе не было. Аркадий вздрагивал, вспоминая искривлённый, брызжущий слюной рот, холодные злые глаза и неожиданно маленькие, изящные руки, казавшиеся уродливыми в силу несоразмерности крупному телу. На редкость тяжёлые для такого размера руки.
Ни в детстве, ни взрослым человеком Нуров не понимал, что могло быть общего у этого злобного, рано состарившегося чужака и его, Аркадия, ласковой мамы-красавицы. Как их прибило друг к другу, на каких воспалённых небесах был заключён этот брак?.. Нуров не бывал в родном доме с тех пор, как сбежал оттуда в восемнадцать лет на съёмную квартиру. И с мамой встречался где угодно – в ресторане, в музее, в Турции, – только не там.
– Отец постоянно о тебе спрашивает, – лгала при встрече мама, и Аркадий кивал: да-да, конечно. – Он так тобой гордится!
«Когда мать больна, дети её остаются с нею».
«В искусстве прекрасно только характерное».
«Что другие, что мне люди! Пусть они идут по краю,
Я за край взглянуть умею и свою бездонность знаю».
(Константин Бальмонт)
Как только у Аркадия появились первые серьёзные деньги – прилетели на крыльях «Фениксов», – он обустроил дома именно такую библиотеку, о какой грезил с детства. Книги – от пола до потолка, никаких стёкол. Изящная лестница, с помощью которой можно было в два шажка взмыть к вершинам знаний – или погрузиться в их глубины. Хорошо отрегулированный свет. Пара кресел, диван, удобный рабочий стол. И… чудовищный беспорядок, в который библиотека погружалась как будто сама собой, без всякого участия в этом Аркадия и других обитателей квартиры.
Он пытался отслеживать, каким путём книги проникают к нему в дом, как исчезают, как теряют суперобложки и приобретают закладки, – но быстро понял, что противника не победить. Странным образом именно та книга, которая была срочно ему нужна для работы, проваливалась в узенькую щель, оставленную нерадивым столяром, – а та, от которой Аркадий мечтал избавиться, вдруг двоилась или даже троилась: пухлый альманах, посвящённый никогда не интересовавшему его городу, обнаружился в ходе уборки аж в трёх экземплярах.
Единственным способом противодействия стихийному поведению книг («Они меня не уважают!» – жаловался он Русе) была регулярная уборка, в ходе которой Аркадий всякий раз менял порядок размещения на полках. Самый простой и логичный для историка способ – отталкиваться от хронологии – соблюдался им далеко не всегда. Какое-то время главенствовал национальный признак, когда немцы стояли рядом с немцами, французы – с французами, а Пушкин – с Лермонтовым и Батюшковым. Книги на иностранных языках, собственные издания и переиздания Аркадия (пять полок, между прочим), монографии о Наполеоне (главном персонаже нескольких романов Нурова) и его времени. Словари и справочники. Отдельная полка была отдана любимым детским книгам Аркадия, которые мама привезла по его просьбе из покинутой в восемнадцать лет квартиры, – Ж.Рони-старший, «Капитан Гаттерас», «Шерлок Холмс», а ещё Брэдбери, Крапивин, Стругацкие (самопальная книга, склеенная из журнальных публикаций). Нормальный такой набор благородного дона 1980-х.
«Золотая полка – это та, на которую ставятся любимые книги. Я давно мечтаю об этом – завести золотую полку».
«Он разделил книги по степени питательности. Прежде всего он занялся мемуарами. Мемуарам он отвёл три полки. Но ведь к мемуарам можно причислить и произведения некоторых великих писателей: Данте, Петрарки, Гоголя, Достоевского, – всё ведь это в конечном счёте мемуары, так сказать, мемуары духовного опыта. Но ведь сюда даже идут произведения основателей религий, путешественников… и не является ли вся физика, география, история, философия в историческом разрезе одним огромным мемуаром человечества!»
«Меня всё приводит к себе самому».
Нравится ли книгам стоять бок о бок с этими, а не с другими соседками, не перегрызутся ли ночью Набоков с Буниным, а Флобер – с Дюма? Надо ли оставлять зазор между томами или пусть они стоят плотно, как дома в средневековой Европе, где ценен каждый сантиметр? Домà́, заборные рейки, солдаты в строю…
Копание в книгах – даже кратковременное, в прилипающей к носу и рту защитной маске – всегда приводило Аркадия в ровное благостное настроение. Это было отчасти похоже на прогулки по кладбищу: среди множества надгробий о собственной смерти думается даже с какой-то симпатией, как о возвращении домой. Среди книг, сложенных неровными стопками, книг с выцветшими страницами и шрифтом, измельчавшим с годами, книг, от которых пахло деньгами и в которых иногда действительно хранились деньги, обязательно находилась та, встречи с которой Аркадий совершенно не ждал – и удивлялся ей как в первый раз. Сгорбившись, застыв в позе аиста («Знаете, Аркашенька, что аист – хищник, что он носил в клюве лягушек, а никаких не младенцев в узелке? И вот эта-то птица стала символом родительства и семейного счастья!») напротив полки, где