Можно и так сказать - Анна Александровна Матвеева
«Эту книгу читал последней в своей жизни мой учитель Илья Андреевич Перский. Закладку не сдвигать!»
Ох, Перский… Он был кладезем всех знаний – как нужных, так и лишних, он обладал поразительным вкусом и поистине сказочным долготерпением. Он стал Аркадию настоящим отцом, он первым разглядел в нём способности и дар трудолюбия, он… Нуров стащил с лица маску и, чувствуя себя самоубийцей, глотнул пыльного воздуха. Он страшно скучал по своему учителю, советчику, лучшему из всех собеседнику.
«Парадоксально, но наиболее замечательные книги, которые мы в течение жизни постоянно перечитываем, забываются, не удерживаются в памяти. Казалось бы, должно быть наоборот: книга, произведшая на нас впечатление да ещё читанная не однажды, должна была бы запомниться во всех подробностях. Нет, этого не происходит. Разумеется, мы знаем, о чём в основном идёт в этой книге речь, но как раз подробности для нас неожиданны, новы – не только подробности, но и целые куски общей конструкции. Безусловно, так: замечательную книгу мы читаем каждый раз как бы заново, и в этом удивительная судьба авторов замечательных книг: они не ушли, не умерли, они сидят за своими письменными столами или стоят за конторками, они вне времени».
«…Писать книги не каждому по плечу: это занятие требует специального таланта, долготерпения и напряжённого труда. Это работа затворническая, публика присутствует в ней лишь умозрительно. <…> Актёр от мук созидания избавлен: его ждёт уже созданный другими мир, где ему уготовано место. Он входит в этот мир телесно, на глазах у публики, которая тоже присутствует на зрелище телесно и которой отведена роль зеркала, покорно воспринимающего и отражающего образ… Актёр на сцене – полновластный господин, он существует взаправду и чувствует себя поистине всемогущим».
«Если существует тёмная сила, которая враждебно и предательски забрасывает в нашу душу петлю, чтобы потом захватить нас и увлечь на опасную, губительную стезю, куда мы иначе никогда не вступили бы, – ежели существует такая сила, то она должна принять наш собственный образ, стать нашим “я”; ибо только в таком случае уверуем мы в неё и дадим ей место в нашей душе, необходимое ей для её таинственной работы».
«Отсюда и все беды драмы – ей нужна публика».
Скорейшим выходом из кризиса могла стать двойная терапия, когда наведение порядка в библиотеке сопровождалось бы выуживанием эпиграфов. Но оказалось, что больше эти способы не работают ни сами по себе, ни в комбинациях.
После того как Софья ушла к проклятому гистриону, эпиграфы стали однообразны, как новости, а книги прекратили вести себя как живые существа, застыв на полках единой серой массой, шевелить которую не было ни желания, ни сил.
Глава шестая
Зелёные глаза
Как бы ни хотелось Русе унестись мыслями – и словом, и делом, и всем своим существом – подальше от сцены в подъезде, увы, такой роскоши ей не полагалось по статусу. Она трясла Аркадия за плечо, требовала «смотреть ей в глаза», она даже плакала – слегка, вполслезы, и над всем этим реяла чёрная, как пиратский флаг, мысль о том, что Нуров сошёл с ума.
– Да вот было бы из-за чего, – по-бабьи причитала Руся, увлекая Аркадия к нужному этажу. – Да разве ж это повод! А где, кстати, Софья?
В самом деле, где носит эту малолетку? Почему она пропадает именно в тот момент, когда действительно нужна?
– Софья? – с вопросительной интонацией повторил Аркадий. – О ком это вы?
Боже-боже-боже. Он действительно рехнулся. Куда бежать, к кому ехать?
– Ты что, не узнаёшь меня? Аркадий!
Он с силой растёр лицо ладонями, как делал всегда, пытаясь что-то вспомнить.
– Руся? – спросил почти шёпотом, неуверенно, как школьник у доски.
Она всхлипнула:
– Ну слава богу! Что случилось, расскажешь? Нет, слушай, лучше пока не рассказывай. Давай зайдём в дом. Я тебе чаю…
– Дом, – повторил Аркадий. – Чай. Давай зайдём.
Руся открыла дверь ключами, Аркадий покорно следовал за ней.
– Как пахнет, – мечтательно сказал он, вбирая ноздрями аромат.
– Да уж, воняет не слабо, – отозвалась Руся. – Надо проветрить.
Аркадий, не разуваясь, прошагал в своих заляпанных ботинках в кабинет, включил там свет и замер на пороге.
Может, это инсульт? – мелькнуло у Руси. – Чёрт, я триста раз собиралась прочитать эту памятку о первых признаках, и всё было некогда.
– Садись, Аркадий. – Она подтолкнула его в сторону дивана, усадила и поправила, как тряпичную куклу. – Как ты себя чувствуешь?
– Хорошо, – сказал Нуров и перевёл на бывшую жену бессмысленный взгляд. – Только я ничего не помню.
– Ну вот меня же вспомнил?
– Да. Ты Руся. Моя жена.
– Бывшая. Я твой агент и… друг. И у нас с тобой есть сын, Денис. Помнишь Дениса?
– Помню, – кивнул Аркадий. – Я помню, что видел его сегодня. Он хотел уйти.
– Он всегда хочет уйти, – через силу улыбнулась Руся. – А ещё ты что-нибудь помнишь? Кого-нибудь?
(Руся интуитивно почувствовала, что называть имя Софьи пока что не следует.)
Аркадий смущённо пожал плечами.
– Тебе надо отдохнуть, – сказал Руся. – Ты ложись и постарайся уснуть, а я пока подумаю, какого врача тебе вызвать.
Нуров покорно завалился на бок и разрешил накрыть себя пледом из тонкой шерсти, больше напоминавшим попону для лошади (Руся некстати вспомнила свою маникюршу, принимавшую на дому и увлекавшуюся конным спортом, – на сушилке в ванной комнате у неё висел вальтрап). Эх, маникюр тоже придётся перенести, судя по всему. И поездку в проклятые Выселки…
Внутренне причитая на все лады, внешне Руся хранила гордое терпенье. Ничего. Не такие шали рвали!
«Не такие шали рвали, а это – полушалки!» – мотивационная присказка Русиного деда, энергичного еврейского доктора, от которого внучке достались стальная воля и тёмно-зелёные глаза. Аркадий, когда они только познакомились, клялся, что ни у кого не видал таких глаз. Карих – пруд пруди, не редкость – серые, обычное дело – голубые. Но тёмно-зелёные, без примеси жёлтого, коричневого, синего, это что-то типа единорога. И вдруг этот единорог вышел из небытия прямиком к Аркадию. Он влюбился сначала в эти невероятные глаза и только потом уже во всю остальную Русю.
Аркадий объяснил ей однажды, что все зеленоглазые люди на планете – родственники. Этот цвет глаз – самый редкий