Можно и так сказать - Анна Александровна Матвеева

Она вообще, кстати говоря, любила обниматься – даже с незнакомыми, а особенно с теми, кто терпеть не мог чужих прикосновений. Это было каждый раз невероятно! Люди поразительным образом отличались на ощупь от того, как выглядели: худощавая женщина оказывалась вдруг ватной, аморфной, а толстуха – литой, как статуя, шлёпнешь – зазвенит!

Что же касается зелёных глаз Русуданы, то они с годами выцвели, точнее отцвели. Тихо перешли в тёмно-серый оттенок, который кто-то из давних знакомых называл «мышь под дождём». Сначала Руся подводила глаза зелёным карандашом, пытаясь обмануть то ли время, то ли зеркало, но потом бросила это дело.

Аркадий перемен не отметил – возможно, потому, что случилось это уже после развода и в глаза Русе он смотрел теперь довольно-таки редко. Для него она по-прежнему была зеленоглазой. Наверное.

Из кабинета не доносилось ни звука. Руся, стараясь ступать на пол легко (что было для неё отнюдь не легко!), прошла в кухню, стараясь не думать о соблазнительной пачке сигарет, лежащей в бардачке.

Так, где тут у них чай? Образцовой хозяйкой Соньку, конечно, не назовёшь. А ведь у них домработница, ею же, Русей, нанятая Гюля! Но до кухонных шкафчиков у Гюли, видимо, не доходили руки, надо будет с ней предметно побеседовать.

Вот что-то похожее на чай. Нет, это какая-то трава, сгнившая к тому же в прошлом столетии. Выбросить? А что если она специально такая? Исландский мох. Иван-чай. Цветки ромашки. Пусть сами тут наводят порядок. Руся подавила в себе желание смести все эти пыльные банки и коробки с полок широким жестом – и тут же была вознаграждена упавшим на неё сверху чайным пакетиком «липтон».

– Спасибо, – театрально раскланялась Руся, чувствуя себя китайским императором, удачно задремавшим в тени чайного куста. И едва не подпрыгнула на месте от резкой телефонной трели в кармане штанов.

Сонька.

– Тебя где носит? – зашипела в трубку Руся. Шипела она, чтобы не разбудить Аркадия.

Сонька, похоже, рыдала. Голос её звучал, во всяком случае, как-то странно.

– Где он? Он дома? – доносилось между рыданиями.

– Дома. Не в себе.

– Ну конечно! После такого!

– Да что уж там прямо такого произошло! – вспылила Руся, заговорив нормальным голосом. – Ну обнесли, подумаешь. Бывает. Нам и так каждый год давали, – говорила она, сама не веря в то, что способна убедительно произносить такую чушь. – Это всего лишь деньги.

– При чём здесь деньги! – Сонька зарыдала с новой силой.

– Погоди-ка. Во-первых, деньги всегда при чём, а во-вторых, я чего-то не знаю?

– Не знаешь… Ой, я не могу по телефону!

– Так приезжай домой!

– Не могу, там Арк!

Руся ненавидела манерную кличку, которой Сонька наградила Аркадия, но в очередной – бессчётный за сегодняшний вечер! – раз сдержалась.

– Он спит, – сказала она. – А я пытаюсь найти у вас какой-то чай и нашла только один пакетик. С оторванной ниткой.

– Я давно бросила пить чай, это вредно, – сказала вдруг Сонька грудным тембром. – Арк пьёт кофе, а на ночь – кефир.

– Ясно, – сказала Руся. – Так когда ты приедешь?

– Я не приеду, Руся! Я, кажется, ушла от него.

Руся в этот момент как раз пыталась выловить чайный пакетик из чашки – и залила кипятком всё вокруг, включая собственные атласные штаны.

– Ты от него штаааа? – с интонациями неизвестно из каких глубин памяти вынырнувшего Ельцина завопила она в трубку.

– Ушла, – пискнула Сонька, позабыв о своём грудном тембре. – Я ушла от Арка. Просто так совпало, что это случилось сегодня. Я не планировала, честное слово. Я влюбилась.

После этих слов она отключилась, а Руся медленно и очень аккуратно оторвала от рулона бумажных полотенец два фрагмента и принялась так же медленно и очень аккуратно вытирать коричневые лужицы с кухонного стола.

Потом она оторвала от рулона ещё немного бумаги, намочила её под краном и промокнула атласные штаны, неприятно прилипшие к коже.

Зачем-то вспомнила Лёшика и ветер за окном.

– Да провалились бы вы все куда-нибудь!

Она сделала, наконец, глоток чая и обожгла губы. Вкус напитка был деревянный, слежавшийся.

В кухонном окне, которое никто не удосужился прикрыть шторами, отразилось её лицо – постаревшее, невесёлое, с глазами, цвет которых был безразличен целому миру.

Русудана Георгиевна, так когда же нам ждать от Аркадия Ивановича новую книгу? – в обычно ласковом голосе Иры Косовой звучало нечто вроде раздражения, и, честно говоря, она была вправе это раздражение испытывать и проявлять. Вообще-то писатели, конечно, не обязаны гнать строчки сутками напролёт, если они не авторы женских детективов и не обременены внушительными долгами. Взять паузу в полгода-год – обычное дело, но Нуров-то замолчал задолго до злополучной церемонии, о которой Руся и сейчас вспоминала с холодной дрожью по всей спине. Сонька домой так и не вернулась, вещи её из квартиры вывозили работники МДР (все как один с каменными рожами), с которыми Руся заранее обговорила точное время визита.

– Я всё равно не верю, что она не специально, – сказала Руся Людвиге, которая единственная из всех её подруг обладала даром деятельного слушания. Они сидели в Людвигиной квартире, и Руся в очередной раз дивилась тому, как не похожа подруга на своё жильё. Людвига, при всей Русиной любви к ней, одевалась как с помойки – да, в общем, так и было на самом деле. Она постоянно паслась в секонд-хендах, и даже редкие новые вещи почему-то уже в первый же день начинали выглядеть заношенными (но это если подойти близко – на расстоянии Людвига казалась элегантной, как француженка). А вот квартира её была элегантной без всяких «как»: старинное наклонное зеркало в резной чёрной раме, самый удобный в мире диван, мягкий свет и голые стены, лишь на одной висела картина Фешина, взятая в скромный багет.

– Не верю, что не специально, – чуть громче повторила свою мысль Руся, потому что Людвига, видимо, её не расслышала – или же утратила дар деятельного слушания. Подруга тут же встрепенулась:

– Ну почему же. Сонька ведь дура. Актриса. Она как раз могла! Помнишь, как я всегда говорю?

– Помню, – вздохнула Руся. – Или ты умный, или ты актёр.

– Вот именно, – улыбнулась Людвига, закуривая как будто всем своим существом сразу – в процессе участвовали и губы, и нос, и прищуренные глаза, и плечи, и чуточку дрожащие жёлтые пальцы.