Можно и так сказать - Анна Александровна Матвеева
Людвиге никак не давала покоя та лёгкость, с которой Руся бросила излюбленную привычку обеих – боже, сколько сигарет они высадили вместе за кулисами, на пьянках, в поездах и самолётах, да-да, в самолётах! Помнится, Людвига вплывала в салон с голубой купюрой в руке, говорила стюардессе: «Здесь на двоих», и они преспокойно курили по очереди в туалете. А сколько важных решений было принято над пепельницами – толстыми муранскими стекляшками Людвиги и жестяными банками из-под оливок, которые использовала практичная Русудана.
– Пока нет, – дипломатично сказала Руся, – но меня не оставляет мысль, что я рано или поздно закурю.
Людвигу эти слова успокоили. Можно было вернуться к прежней теме.
– Я не верю, что это всё не специально, просто потому что это выглядит как-то… специально, – продолжила Руся. – Если в романе такое напишешь, все решат, что у тебя нет вкуса. Нет чувства художественной правды.
– Художественной правды вообще не существует, – встряла Людвига.
– Ну бог с ней, главное, что ты меня поняла. Вот я тебе приведу сейчас пример из мира медицины. Я знаю, что ты такое не любишь…
– Ненавижу!
– Ну потерпи, пожалуйста. Пример очень показательный. Недавно у меня страшно заболело горло. Как будто кусок стекла проглотила. Ни сглотнуть, ни слова сказать… И ухом правым как будто хуже слышать стала. А я как раз до этого сильно простудилась, даже думала, снова ковид. Неделю дома валялась, помнишь, сразу после вашей премьеры? Вот я и решила, что это осложнения после инфекции. Побежала к лору, а он оказался такой, знаешь, старой школы…
– Не знаю я! Я врачей не трогаю, и они меня не трогают. У нас договорённость.
– Людвига, ну не перебивай, пожалуйста, а то я сейчас уйду! Что ты как Мирка прямо?
Мира Антагоньева – общая подруга Людвиги и Руси – славилась тем, что умела властно перетянуть на себя любую тему разговора – и начинала нетерпеливо кивать, слушая даже те истории, которых никогда прежде не слышала. Удивить Миру было невозможно в принципе, она, даже встретив инопланетянина во флуоресцентной плоти, зевнула бы, сказав нечто вроде «Напугал козу капустой». Именно поэтому Руся сидела сейчас не у Миры, а у Людвиги.
Пристыженная Людвига потянулась за новой сигаретой, а Руся продолжила рассказ:
– Так вот, это был врач старой школы, сейчас таких мало… Звал меня «моя хорошая». Слух проверял камертончиком, по кабинету шагал и цифры шептал. Всё-всё проверил, а потом сел так, знаешь, уютно и говорит:
– Это у вас, моя хорошая, шейный остеохондроз.
Я возмутилась:
– При чём это вообще? Вы разве не усматриваете связь между этими симптомами и перенесённым ранее заболеванием? (Я, кстати, говорила всё это сиплым шёпотом, потому что голоса у меня не было.)
Он рассмеялся:
– В жизни, – говорит, – бывают и не такие совпадения, моя хорошая. То ваше заболевание здесь совершенно ни при чём. Лечите шею!
Вышла я из кабинета с листочком, где распечатаны упражнения для шейной гимнастики, и с направлением на массаж, и призадумалась. Мне как-то не верилось и до сих пор не верится, что можно так вот сразу заболеть и одним, и другим. Это как пуля, которая попала почти в одно и то же место дважды.
– Да я сразу поняла, о чём ты, – кивнула Людвига. – Можно было и без врачей обойтись.
– Но даже если такое в принципе возможно, – настаивала на своем Руся, – оно случается крайне редко. Соньке же не шестнадцать лет! Она взрослая женщина, которая должна себя как-то, не знаю, контролировать!
– Она ак-три-са! – по слогам и с улыбкой повторила Людвига. – Самые лучшие из них вообще никогда не стареют, только внешне. Идёт такой, знаешь, бабушок, а как в глаза посмотришь – там сразу и Ромео, и Джульетта, и Гамлет, и Макбет.
– Но ведь раньше она так не попадалась, – задумчиво сказала Руся. – И Аркадий, ты знаешь, он ведь любил её всем своим…
– …Сердцем, – насмешливо подсказала Людвига. Руся, ещё глубже задумавшись, даже как бы провалившись в мысли, машинально взяла из пачки сигарету, и Людвига внутренне задрожала от восторга.
Однако Руся не стала прикуривать, повертела сигарету в пальцах и отложила в сторону. Вспомнила почему-то, как Аркадий чистил для Соньки мандарин. Аккуратно снимал рыжую кожуру, а потом принимался тщательнейшим образом освобождать фрукт от тонких белых меридианов – лишь когда был удалён последний, Аркадий вручил мандарин Соньке, которая тут же схомячила его и протянула руку за следующим.
Так чистят только для себя или для своего ребёнка, подумала тогда Руся.
А ещё он как-то раз закрывал дверь в её комнату долгим бережным движением, потому что Сонька отдыхала перед спектаклем – и Аркадий боялся, что громогласная Руся разбудит её. Он медленно опускал ручку двери, чтобы та ни в коем случае не хлопнула.
– Ты чего это, мать? – забеспокоилась Людвига.
Руся и в самом деле ушла так глубоко в свои мысли, что не заметила, как заново взяла сигарету и зачем-то распорола её ногтем по длине – хорошо, что над пепельницей.
– Куришь не пойми что, – проворчала Руся, кажется, возвращаясь в реальность. – А я тебе говорила, что тётка Любовь умерла?
– Да ты что? – Людвига всплеснула руками. – Та самая, с кошками?
– Она не просто с кошками, – обиделась Русудана. – Во-первых, она дала мне имя. Во-вторых, оставила квартиру. И кошек…
Имя Русудане действительно дала тётка Любовь. Младшая сестра Русиного отца дружила с братом так, что все его многочисленные жёны ревновали. Георгий и Любовь – погодки, с детства неразлучные. Отец был красавец, вспомнила Руся с внутренней слезой (рыдать при Людвиге было запрещено неписаным законом – та терпеть не могла «театра» в реальной жизни), смуглый, белозубый, не лысел и не толстел. Его портрет тоже можно было в любой комплект открыток с артистами вложить – не затерялся б. Тётка Любовь – с детства была как тётка. Злые одноклассники звали её «девочка-слон». Большой нос, уместный на какой-нибудь римской медали, но никак не в средней школе номер, к примеру, 161. А глазки, наоборот, маленькие, правда вот цвета приметного – тёмно-зелёные. Точно как у деда-врача и у Русуданы. И точно как у неё – с годами выцвели.
Когда у папы родилась первая дочь (о братьях и сёстрах от других браков отца