Можно и так сказать - Анна Александровна Матвеева
Позднее тётка Любовь, конечно, пожалела о своём скоропалительном решении – книгу она дочитала уже после того, как брат зарегистрировал малышку в загсе. Выяснилось, что Русудан Мдивани разбила брак Мизии Серт, умерла довольно молодой от туберкулёза, а братья её были знаменитыми многожёнцами. Взрослую Русю поразил другой факт: первым именем женщины, в честь которой её окрестили, было Изабель.
– Вот и назвала бы меня Изабеллой! – приставала она к тётке Любови, а та отмахивалась от настырной племянницы:
– Как виноград, что ли?
Своих детей у тётки не было, была Руся – и кошки. После смерти отца, ушедшего непростительно рано – в пятьдесят два, тётка Любовь стала так активно участвовать в жизни племянницы, что вызвала дичайший приступ ревности у её матери. Даже не приступ, а целый ревностный инсульт! Руся с огромным трудом пыталась примирить мать и тётку, объясняя, что каждая из них незаменима, что отец хотел бы…
– Откуда ты знаешь, чего он хотел бы? – с лающим плачем сказала мать. И как ни странно, выступила таким образом в одной команде с тёткой Любовью. Единственный раз в жизни.
Руся по юности не понимала страстной взаимной ненависти матери и тётки – юность великодушна, щедра на красивые жесты и прекрасна в этой своей щедрости. Сейчас, когда ей самой уже почти столько, сколько было матери в ту пору, она стала видеть всё в ином свете: беспощадно ясном. Конечно же, мать отчаянно ревновала её к тётке в силу непроглядного одиночества. И тётку скрутила по рукам и ногам точно та же холера. Им бы объединиться – но нет, они выбрали сидеть каждая в своём углу и безжалостно крыть последними словами ненавистную соперницу.
Мать сдалась первая, точнее умерла первая – год назад, от последствий ковида. Следом за ней, как бы торопясь проскользнуть в приоткрытую дверь, скончалась тётка Любовь. От той же самой заразы.
Руся в последние годы к тётке Любови почти не ездила – под старость та совсем потеряла из виду берега в смысле кошек и к стандартной одной-двум животинам добавился целый выводок. Аммиачная вонь била в нос кулаком, когда ещё только войдёшь в подъезд дома на Выселках. Ну и сами Выселки… Руся, конечно, питала к ним некую сентиментальную привязанность – именно здесь они провели с Аркадием свою первую ночь. Лет примерно сто назад тётка Любовь с торжествующим видом вручила племяннице ключи и отбыла в какую-то деревню к каким-то Зайчонкиным. Торжествовала она потому, что Русуданушка попросила помощи у неё, а не у матери.
Тогда здесь тоже пахло кошками, но не так сильно, терпимо. Или это в юности всё кажется терпимым?
После смерти тётки Любови Руся ожидала увидеть в квартире целую кошачью стаю – но оказалось, кошки в массе своей тоже переумирали, остались только две зверюги. Две сестры, как объяснила Русе на похоронах всё та же Зайчонкина, обладательница дома в какой-то деревне – она ездила к тётке регулярно в отличие от некоторых.
– Я возьму одну, в память о Любе, – сказала Зайчонкина. – Там одна поспокойнее, вот её заберу.
Но когда они приехали на Выселки, в квартире их ждала только одна кошка – действительно спокойная, она сидела на столе в центре комнаты, обвив хвостом лапки.
– Ну ровно шкатулочка! – восхитилась Зайчонкина. – Пойдешь со мной, киса?
Кошка красиво спрыгнула со стола и не спеша обнюхала ногу Зайчонкиной.
– Мя, – сказала она без всякого воодушевления и неохотно замурлыкала.
– А где же вторая? – спросила Руся.
– Убежала? – предположила Зайчонкина. – Она со странностями была. Немного аутистка.
Именно ради той кошки-аутистки – ну и для того, чтобы оценить состояние квартиры, во сколько обойдётся ремонт и стоит ли его делать, или, может, лучше сдать в исходном виде каким-нибудь непритязательным жильцам, – Руся собиралась поехать на Выселки в ближайший свободный день. Но вместо этого сидела, пригорюнившись, в элегантной квартире Людвиги. А потом ей позвонила Ира Косова:
– …Русудана Георгиевна, так когда же нам ждать от Аркадия Ивановича новую книгу? Мы хотели к летней ярмарке выпустить.
– Ирочка, вы знаете, Аркадий Иванович плохо себя чувствует в последнее время.
– Ой, а что с ним? Я слышала, что ему нездоровится. Но я не думала, что всё так серьёзно.
– Очень серьёзно, Ирочка. Но я обещаю, что к лету у вас будет новинка.
Хорошо, что Косова не видела в этот момент лица своей собеседницы – оно скривилось так, что Людвига, не выдержав, хрюкнула, а потом ещё и захохотала так громко, что Русе пришлось бегом бежать с телефоном из комнаты, и всё равно она боялась, что Ира что-то расслышала.
Потом, когда Косова отключилась, Руся чуть не придушила ненаглядную подругу, после чего они уже вместе гоготали так, как умеют только дамы за пятьдесят – этот смех выдают лишь за выслугу лет.
– А помнишь, – рыдая от смеха, спросила Людвига, – помнишь, как мы с Каргополовым ездили на какой-то культурный фестиваль?
– В Барнаул! – заливалась Руся, вытирая со щёк чёрные от туши слёзы.
– Точно, в Барнаул! И ему звонила жена, каждый час!
– Записана в телефоне как «Котёнок»!
– Да, и этот котёнок долбил его просто как дятел!
– «Что ты сейчас делаешь? С кем ты? Почему ты не отвечаешь?»
– И так хотелось в этот момент захохотать, вот так: «Ах-ха-хаа!»
– И добавить: «Ну Слав, сколько можно уже болтать, пошли давай!»
– Ахахаха!
Они прекратили смеяться так резко, будто обеим выключили звук.
– Я, Русик, иногда думаю, что со мной за всю мою жизнь ни разу не было того самого человека… – протянула Людвига, и подбородок её внезапно задрожал.
– Да ну уж прямо не было! – вскинулась Руся. – А Смолин?
– Ну ты вспомнила тоже, – приободрилась Людвига. – Когда это было?
– Но было же…
Они долго не могли распрощаться, но потом всё же пришлось – Людвиге хотелось в этот вечер выйти на поклон в «Трёх сёстрах», а Русе надо было проведать Аркадия.
Он был уже, в принципе, чуть лучше, чем месяц назад, когда эмдээровцы перевозили Сонькины вещи, – и значительно, несопоставимо лучше, чем вечером неслучившейся премии. Интересно, что провал с премией Нуровы практически не вспоминали, Сонька поневоле перевела на себя всё внимание и все стрелки разом,