Можно и так сказать - Анна Александровна Матвеева

– Ну прости, – огорчился Аркадий. – Мне же не с кем это больше обсуждать.

– Да нечего вообще уже это обсуждать! Надо начать последовательное забывание.

– Никогда этого не умел.

– Значит, пора научиться. Так что, ты хочешь поменять квартиру?

– Нет, ну что ты. Скорее, на время уехать.

– Раньше я бы тебя отправила куда-нибудь в Париж или в Лозанну, – грустно сказала Руся, – но сам понимаешь, сейчас с этим некоторые сложности. Как насчет Переделкино?

Она, ещё не договорив, поняла, что это плохая идея – Аркадий, конечно же, как все мало-мальски востребованные писатели, много раз ездил в Переделкино, им даже должны были выделить там дачу, но случился развод, и на ту дачу очень вовремя въехала Мира Антагоньева, у которой семеро по лавкам. Лавок на даче хватило всем Антагоньевым, но и Нуровы не обиделись, они не питали к писательскому посёлку особо тёплых чувств – Руся любила городскую жизнь, что же касается Аркадия, то… «Здесь слишком много дó`хов, – говорил он. – Идёшь налево, там Фадеев застрелился, идёшь направо, там Лиля Брик отравилась. Или ещё не отравилась, они гуляют с Катаняном, и злые языки говорят – смотри, вон кукловод идёт с куклой. На той аллейке Каверин меняет сторону, чтобы не столкнуться с Катаевым, и делает вид, что не знает его. Чуковский, Тарковский, Евгений Петров, Высоцкий со своим бильярдом… И все, каждый, что-то пишет, о чём-то думает, смотрит в ту самую сосну, в которую ты уставил свой застывший взор. А кладбище? – продолжал Аркадий. – Туда ступить невозможно без мысли: а что, если меня тут не похоронят?» Руся поспешно успокаивала его – конечно же, похоронят, у неё уже есть участочек на примете, и он начинал сердиться уже по другому поводу: неужели она так черства, что ждёт его смерти? Уже готовится, да?

Да, Переделкино отпадало, хоть и жаль – зимой там хорошо, если, конечно, не прорвёт трубы, как было недавно на той самой даче Антагоньевых. Все семеро вынуждены были подняться в ночи со своих лавок и ехать в Москву на неоправданно дорогих такси.

– Ну а куда тогда? – осторожно спросила Руся. – На Дальний Восток?

– Я бы вообще не хотел из Москвы уезжать, – сказал Аркадий. – Просто пожил бы в другом районе.

И тут Руся в бессчётный раз за сегодняшний день вспомнила Выселки.

Когда я в последний раз ездил в метро, вдоль эскалаторов ещё была реклама, – сказал Аркадий. Он с любопытством вертел головой по сторонам и выглядел свежим, помолодевшим. Быстро, как ребёнок, вбежал в вагон и занял правильное место – у входа, чтобы рядом сидел только один человек, Руся.

Он с интересом, она – по необходимости – изучали предпраздничных московских пассажиров. Все в чёрном, с хмурыми лицами, на коленях – шапки, у ног – истошно-яркие пакеты маркетплейсов. Помимо них, оживление вносили разве что куртки курьеров, вспыхивавшие то здесь, то там, как новогодние огни.

– Ты что же, и тридцать первого один будешь? – Руся до сих пор сомневалась в том, что они приняли верное решение.

– Почему один? Там же кошка.

Руся засмеялась, махнула рукой и случайно уронила на пол рюкзак, а из него, конечно же, вывалилась вся начинка – и в том числе книга, видеть которую Аркадию было совершенно не нужно.

– Лиза Андреева? – Нуров поднял вначале книгу, затем левую бровь. – Ты же её уже вроде читала?

– Решила освежить в памяти, – неестественно тонким голосом сказала Руся. На самом деле в минуту совсем уж чёрного отчаяния ей пришла в голову мысль взять в клиенты парочку новых авторов – и…

Но Аркадий её будто бы не слушал, он поднёс вдруг близко к лицу заднюю сторонку переплёта, где светилось смущением довольно невзрачное лицо обладательницы Главной премии, и вглядывался в него с растущим ужасом.

– Какая, к чёрту, Лиза? – взорвался он наконец, не обращая внимания на попутчиков, ёрзавших на своих сидениях в предвкушении дорожного шоу. – Это ж та графоманка с семинара, от которой я в номере запирался, помнишь? Анжела Воронина! То есть Воронова!

Он плюнул её имя как жвачку мимо урны.

Руся выхватила у бывшего мужа книгу и тоже впилась взглядом в Лизу, которая выглядела теперь уже не такой смущённой и перестала светиться.

– Не помню, ты же без меня туда ездил!

– Осторожно, двери закрываются, – вмешалась в их диалог женщина, объявлявшая станции. Руся вдруг вспомнила, что женским голосом озвучиваются станции на пути из центра, а мужским – к центру. По логике того, кто всё это придумал, люди должны были работать в центре, но жить на окраине: мужской голос призывал москвичей к трудовым свершениям, а женский – к семейному очагу.

До Выселок надо было ехать по трём веткам с двумя пересадками, причем один из перегонов ненадолго возвращал Нуровых к родным бульварам. Есть в Москве такие заколдованные места, добраться до которых можно, только сделав несколько ходов назад – как в той настолке, которую любит Денис.

В машине Аркадий ехать к месту своего нового обитания отказался наотрез, потому что «если уж менять всё, так – всё, отныне никакого комфорта, а полное погружение в реальную жизнь». И начать здесь следовало с метро, потому как, если не там реальная жизнь, тогда где?

Когда из рюкзака выпала вероломная Лиза, бывшие супруги преодолели едва ли половину второй дистанции.

Аркадий снова забрал у Руси книгу, и людям в чёрном, которые сидели прямо напротив, показалось, что симпатичная и явно не бедная парочка спорит, кому первым читать бестселлер года. Одна дама – скромно одетая, но с длинными алыми ногтями, – даже сделала пометку в телефоне: «“Можно и так сказать”. Лиза Андреева».

Аркадий листал книгу, морщась и вздрагивая, как будто у него брали кровь из всех пальцев по очереди.

На тот семинар для молодых писателей – единственный в его жизни! – Нурова уговорил поехать Великий Компилятор. Они не то чтобы дружили, но приятельствовали, а семинары требовалось вести обязательно в парах, а платили хорошо, а Великому Компилятору всегда нужны были деньги. Нуров всячески отказывался, он:

а) не считал себя педагогом;

б) категорически не верил в то, что каждый может научиться писать книги.

Соглашаясь провести семинар по литературному мастерству, он таким образом нарушал сразу два ключевых принципа своей профессиональной жизни – и это был, вообще говоря, серьёзный риск, потому что любое нарушение принципов тут же влекло за собой неприятные последствия, Нуров это знал как никто. Но то ли ему стало жаль Великого