Можно и так сказать - Анна Александровна Матвеева

Нуров протянул руку и зачем-то пощупал шапку. Она всё ещё хранила чужое тепло.

Если кто-то думает, что в России есть только одна Москва, то он ошибается – их как минимум три, а может, и больше, и все они сосуществуют (не так мирно, как хотелось бы) в пределах основной.

Первая – Москва богатых людей, жировая прослойка столицы.

Вторая – Москва бедных людей.

И третья – Москва бедных в том виде, какой её воображают себе богатые.

Есть, конечно, ещё и Москва богатых в том виде, какой её воображают себе бедные, но она как раз мало отличается от оригинала. А вот реальная Москва бедных – она намного хуже той, что нафантазировал себе коллективный разум богачей.

Разглядывая двенадцатиэтажку, в жутких чертогах которой предстояло провести ближайшие месяцы, Нуров ощутил вдруг глубокую печаль. У печали был приятный привкус разнообразия – уродливый пейзаж Выселок не имел ничего общего с природой страданий, терзавших Аркадия с начала ноября.

Из машины, которая внезапно тронулась с места, напугав обоих Нуровых, раздался бодрый радиоголос:

– До Нового года осталось десять дней!

Конечно же, Нуров бывал на Выселках и раньше. Не просто на Выселках, а в этом самом доме, в квартире тётки Любови. Когда они с Русей только начали встречаться, места для собственно встреч у них не было. Руся жила с мамой, а Аркадий, о чём он ужасно не любил вспоминать, был родом из крупного сибирского областного центра и поначалу обитал в общежитии института кино, который, кстати, так и не окончил, перевёлся на истфак. Вот добросердечная тётка Любовь и давала им ключи, оправдывая таким образом своё имя. Выселки и тогда ничем не напоминали Ривьеру, но всё-таки в памяти хранился намного более презентабельный ландшафт, отретушированный юношеской влюблённостью и малым бытовым опытом.

Лет через пять после свадьбы Нуров отвоевал себе право не навещать вместе с Русей тётку Любовь, тем более что и сама тётка на этом не настаивала. Она жила как-то очень спокойно и в целом нетипично для московских старух. Не молодилась, не мучила капризами родню, но и не замыкалась в себе – если Аркадий, а чаще Руся, приглашали её вдруг на какую-то книжную презентацию, непременно приезжала и занимала место в одном из первых рядов, так что до Нурова даже долетал время от времени её фирменный запах – кошек и уксуса.

Он хорошо помнил её полноватое, но правильное лицо, коротко стриженные седые волосы, помнил её пристрастие к желе – Руся возила ей желе в баночках вместо конфет и тортиков. Но квартиру и сам дом, где скрывалась эта квартира, забыл давно и напрочь – и вот теперь, стоя у нужного подъезда с Русей, на глазах терявшей терпение, пытался вспомнить хоть что-то – и не мог.

Как будто бы первая Москва решила на время перебраться во вторую – и мучительно пыталась привести увиденное в соответствие с придуманным.

Дом был широким, высоким и таким многоквартирным, что при одной только мысли обо всех людях, скрывавшихся за окнами, кружилась голова. Окна светились где жёлтым, где синим, а где и розовым цветом (там обитали не проститутки, как могли бы подумать жители Амстердама, а любители комнатных растений, уверовавшие в свойства целительных фитоламп). Вдоль подъездов – машины, нанизанные на непрерывную и невидимую нитку, как продолговатые бусины. В ветвях яблони запутались чьи-то колготки – они приветливо махали Нурову обеими ногами, как бы приглашая не стесняться и заходить, а на стволе сидел пригорюнившийся плюшевый медведь. И это было ещё не всё, что можно сделать с яблоней! Прямо на ветки были наколоты куски сала – для синичек, предположил Аркадий, между ними раскачивались пустые банки из-под кошачьих консервов, принявшие в своей новой жизни образ кормушек.

Урна была до отказа забита мусором, окурок стал бы здесь последней каплей, как же хорошо, что я бросила, невпопад подумала Руся. Снега этой грустной зимой выпало немного, поэтому Нуровы смогли без помех наслаждаться зрелищем лебедей, вырезанных из старых покрышек, а также сваренным из листов железа Чебурашкой с цветком в руке.

– Может, домой, пока не поздно? – ехидно спросила Руся.

Аркадий искоса глянул на неё и, подхватив чемодан на колёсиках, решительно двинулся к двери в подъезд, украшенной бахромой объявлений. В глаза бросилось самое крупное и неожиданно поэтическое: «Мастер. Ремонт. Холод. Стирал.». Под воззванием «Уважаемые жильцы, просим вас не оставлять здесь мешки с мусором. Это приманивает крыс!» красовалась парочка пузатых пакетов, битком набитых отходами человеческой жизнедеятельности.

Потопав ногами у входа – скорее по привычке, чем по необходимости, – Нуров осторожно вошёл в подъезд. От ветра к потолку тут же взмыли десятки брошенных на пол рекламных листовок.

– Лифта здесь два, – принялась объяснять Руся, начисто позабыв о том, что Нуров в этом доме бывал, и не раз. – Один тут, другой между этажами. Мусоропровод, как видишь. Восьмой этаж.

В лифте им пришлось встать близко друг к другу, слишком уж близко. Лифт был предсказуемо грязным, закопчённым, но с зеркалом на стене. В углу стояла литровая банка, на дне которой плескалось что-то жёлтое.

– Неужели моча? – удивился Нуров. – То есть здесь живут люди опустившиеся, но не окончательно?

Руся пожала плечами и поправила шапку перед зеркалом. Она почти не сомневалась в том, что Аркадий откажется от мысли пожить на Выселках – что это произойдёт не позднее чем через полчаса. Ну, может, им хотя бы удастся выманить кошку! Всё не зря съездили, утешала она себя. Уже через два часа она будет пить с Людвигой коньяк под шоколадные трюфели, которые так многообещающе хрустят фольгой в рюкзаке! Как бы ни сложилось. В конце концов, Нуров должен сам научиться справляться со своей жизнью… Руся ведь не вечная. (Ты-то как раз вечная, хмыкнула бы здесь Людвига.)

Она открыла верхний замок, потом нижний. Ноздри обдало кошачьей вонью и духом книг, которые долго живут взаперти. На ощупь нашёлся выключатель, естественно, липкий. Даже самый лучший клининг не вникает во все мелочи.

Аркадий, застыв на придверном резиновом коврике, озирал своё новое место жительства без всякого ужаса, но не двигаясь с места. Руся, разувшись, первым делом понеслась на кухню. Никаких следов кошки она не обнаружила, если не считать того, что двойная кормушка была совершенно пустой и, кажется, начисто вылизанной.

– Кыс-кыс-кыс, иди сюда, зараза! – позвала Руся, но тут же вспомнила, что современные кошки не отзываются на «кыс-кыс».

Аркадий тем временем