Можно и так сказать - Анна Александровна Матвеева
В комнате, предоставленной Аркадию, стояли шаткий фанерный стол, болезненный стул, скрипучая кровать и сломанная тумбочка, а в ванной пахло прокисшими тряпками. Тогда он ещё не задумывался о том, что отсутствие комфорта может стать лекарством (сейчас, в вагоне поезда, прорезающего землю стремительным червём, он был в этом уверен), и мучительно страдал от каждого мелкобытового испытания. Но уже в первый час занятий понял, что это здесь далеко не самое страшное.
Самым страшным оказались занятия с семинаристами. Точнее сказать, с участниками семинара, поправил сам себя в воспоминаниях Аркадий (он то и дело себя всюду поправлял). Ещё в Москве Великий Компилятор прислал ему тексты участников, одобренных приёмной комиссией, и Нуров взвился едва не до небес, открыв первый же файл.
Это было чудовищно. Почти все работы участников были чудовищными, за исключением рассказов одной девочки с кривыми зубами, которая, к сожалению, любила улыбаться. Девочка писала прилично, и лучшее, что могли бы сделать для неё Аркадий и Великий Компилятор, – это оставить её в покое. «Вас учить – только портить», – пробормотал Аркадий, страдая от желудочных спазмов, приходивших после столовского завтрака неизменно, как заря после тёмной ночи. Девочка ещё раз показала ему свои страшные зубы и подсела ближе.
Участники присылали «для ознакомления» рассказы, сказки, стихи, и только одна из них – Анжела Воронова – отправила целый роман. Текст был бесконечным, тяжёлым, как будто целиком отлитым из металла, в нём не было ни абзацев, ни композиции, ни смысла. Чувствовалось, что Анжела (она выглядела совсем иначе тогда, вспомнил Аркадий – была худой, хмурой, носила длинную чёрную чёлку, и руки у неё были в цыпках) успела много что прочесть к моменту своей встречи с Нуровым, на которого взирала без всякого, кстати говоря, почтения. Из текста то здесь, то там торчали непереваренные фрагменты Платонова и Джойса, роман всё никак не заканчивался, кто там кому приходится и отчего страдает, невозможно было ни понять, ни усвоить. Аркадий перелистывал страницу, и очередная нелепица слепила ему глаза, как дальний свет фар бессовестного водителя.
Он так устал от этого романа, что заранее возненавидел его автора – и, когда перед ним возникла, наконец, мрачная девица в синем свитере, сказал что думал:
– Я считаю, вы графоманка. И лучше бы вам заняться чем-то другим.
Тут же он услышал выдох ужаса за спиной, обернулся и увидел, что вся группа и Великий Компилятор смотрят на него в едином порыве возмущения. Анжела огорчённой не выглядела, сложила губы в улыбку «нуачтоещёможнобылооттебяждатьстарыйхрен». Зато кривозубая девочка вспыхнула праведным гневом и стала почти хорошенькой, что без всякой радости констатировал Аркадий.
В перерыве между занятиями Великий Компилятор утащил его в безлюдный угол санатория, где куковали сосланные в запас гипсовые бюсты великих писателей. Опершись ладонью о голову Льва Николаевича, Великий Компилятор, стараясь держать себя в рамках, сказал, что так поступать неэтично и что их задача – найти даже в самом беспомощном тексте какое-то достоинство.
– Несколько лет назад один участник утопился после отрицательного отзыва, – добавил Великий Компилятор, с неуместной нежностью проводя пальцем по мохнатой брови Толстого. – Да и эта Воронова, она же явно нездорова на всю голову! Ты запрись сегодня изнутри, Аркадий, а то не ровён час придёт и зарежет.
Аркадий вздрогнул.
– Вроде бы она не очень обиделась?
Великий Компилятор усмехнулся.
– Откуда тебе знать, что у неё там в башке на самом деле происходит? Мозг – это самая неизученная штука в мире, я как раз об этом сейчас планирую написать… Собираю материалы. А вообще, Аркадий, ты был, наверное, прав. Педагогика – не твоё.
Две оставшиеся ночи семинара Нуров провёл с закрытой на замок и подпёртой изнутри тумбочкой дверью. Тут и там ему мерещилась Анжела Воронова с тупым столовским ножом наперевес. Он провёл финальные занятия на автопилоте, стараясь не встречаться ни с кем взглядом. Анжела на прощанье особенно громко поблагодарила его за то, что сказал то, что думал, после чего бесславный фрагмент биографии Нурова отбыл в свободное плаванье по маршруту «отпустить и забыть». Так советовала Руся, примерно то же (со смехом, её вся эта история насмешила) сказала Софья.
А вот и не вышло.
Переходя с ветки на ветку и с трудом поспевая за широким шагом Руси (в последние месяцы Аркадий стал задыхаться при быстрой ходьбе), он думал о том, что, наверное, ещё на церемонии узнал Анжелу, ставшую теперь зачем-то Лизой, – но побоялся себе в этом сознаться. К тому же девица сильно изменилась, набрала вес, высветлила волосы. Через пару лет после исторического семинара она подала на конкурс новый текст – теперь это был рассказ, совершенно в другом духе, и мастера сказали, что она – гений. Этого Аркадий, к счастью, не знал и не узнал бы, так как Руся, до которой доходили все сплетни без исключений, умело отсеивала лишнее. Даже при том, что считала – для Нурова всё это не имеет никакого значения, потому что он доверяет своему вкусу и первому впечатлению, и, если он сказал однажды, что Анжела-Лиза графоманка, значит, так оно и есть на самом деле.
А теперь она, оказывается, гений (по мнению мастеров семинара) и яркий представитель «новой искренности» (по мнению Эльзы Кусочек, не пояснившей, что это значит – и чем плоха «старая искренность»).
Когда они заняли места в третьем за сегодняшний день составе – неудобные, посерёдке, – в голове Нурова тоскливо заныла мысль, что он войдёт в историю как человек, «проглядевший гения». Он довольно часто в последнее время думал о том, будут ли его вспоминать после неизбежного ухода на тот свет – и какими словами.
А Руся думала о том, что не перенесёт обратной дороги с Выселок общественным транспортом – и обязательно возьмёт такси «комфорт плюс», а лучше «бизнес».
За две станции до Выселок кто-то громко спросил у Руси:
– Там шапочка не ваша?
Под ногами у них действительно валялась чёрная вязаная шапка. Предположительно женская.
– Не наша, – пожала плечами Руся, но всё равно подняла шапку и положила её с