Можно и так сказать - Анна Александровна Матвеева
Все они случайно касались куклы.
Во время посадки стюардессы отказались пустить на борт пьяную парочку с ребёнком, оставив всю семейку в аэропорту Варадеро.
Как только лайнер набрал высоту и в салоне включили свет, раздался душераздирающий вопль Бланкиты. Кукла – её зовут Мама Франциска! – пропала. Её нужно срочно найти, потому что Мама Франциска имеет огромную ценность.
– Лично мне такую даром не надо! – говорит Наталья.
Самолёт вдруг резко дёргается, загораются табло «Пристегните ремни», все визжат.
…За окном квартиры в Выселках начинают греметь мерные удары – похоже, где-то вбивают сваи.
Испуганные персонажи вместе с самолётом тут же застыли каждый на своём месте. Перестаёшь думать о тех, кого выдумал, и они встают на паузу, но не исчезают. И обязательно смотрят на тебя с упрёком, потому что именно ты не даёшь им двигаться, разговаривать, жить. Вместо этого занимаешься своими делами под ритм отбойного молотка. Разглядываешь небо за окном восьмого этажа. Радужных букв «Конфуция» с этой точки не видно, вполне себе небо, даже вроде бы голубое. Облака несутся по нему с какой-то чрезмерной скоростью. Когда он в последний раз так внимательно разглядывал небо? Похоже, что в детстве.
Рейс из дешёвых, в бизнес-классе – единственный пассажир. Сергей Иванович Фужеров, заслуженный артист России. Его лицо поначалу имело черты Ежа, Евгения Жиляева, но быстро преобразилось, подчиняясь воле сочинителя. Сергей Иванович выпил коньяку на взлёте и теперь безмятежно спит, пропустив шум, крики и приказ пристегнуться. Его будит стюардесса Алина (25; никуда не деться от молодых актрис), сообщает о том, что самолёт вошёл в зону турбулентности. Сергей Иванович пристёгивается ремнём, Алина уходит на своё место и тоже пристёгивается, потому что самолёт трясётся, как в агонии. Напуганный и недовольный тем, что его побеспокоили, Фужеров машинально проводит рукой по соседнему креслу и обнаруживает там Маму Франциску.
(Это уже не кукла, а живой человек.)
Сначала Фужеров, привыкший к народной любви, принимает её за не в меру ретивую поклонницу, но потом до него доходит, что он столкнулся с чем-то небывалым. Кукла говорит с ним на чистом русском языке. Она объясняет Фужерову свою миссию – оказывается, через час самолёт разобьётся и в живых останется только один человек. Кто это будет, решать Маме Франциске. Она предлагает Фужерову доказать ей своё право на дожитие. Почему именно он должен остаться в живых?
– Дожитие? – смеётся Фужеров. – Ты что, из Госдумы?
– Подымай выше, – отвечает кукла. Оба возводят очи горǻ. То есть к потолку.
…Странице на десятой Нуров проголодался. Заботливая Руся, кажется, оставила ему что-то в холодильнике, он забыл, что именно. Кукла и Фужеров застыли в креслах бизнес-класса. Аркадий встал, хрустнув коленями, открыл дверцу холодильника и замер. Там почти всё было забито кошачьими консервами – с изысканными названиями и умильными мордами на картинках. Принесённый Русей пакет с человеческой едой выглядел среди них инородным телом. Нуров освободил еду из плена. Контейнеры с гречневой кашей, гуляшом, о, даже супчик не забыла! Курительный, как шутил кто-то в юности. Молодец Руся. И ведь не звонит ему, держится! Они договорились разговаривать по вечерам – один раз в день, не чаще. Нуров будет покупать еду в ближайшем к дому супермаркете: это его залитая битумом крыша служит доминантой пейзажа.
В кухонном пенале, как и в других шкафчиках, у тётки Любови царил полный порядок. Чаю и кофе отведена отдельная полочка (Нуров потёр руками в предвкушении – Софья запрещала ему то и другое, а теперь ей, конечно, всё равно, чем он себя травит). В круглой стеклянной банке – натыренные из разных кафе пакетики с сахаром, разрывать которые нужно посредине (а не с краю, как думают некоторые). Упаковка карамелек, судя по изображению на фантиках – сосисочных. Нет, это не сосиски. Это тамаринд, диковинный плод! Нуров поспешно сунул одну карамельку в рот и замер, пытаясь определить нюансы вкуса – солёный, сладкий, ещё какой-то…
Зачем он полез в шкаф, кстати?
Ах да. Он искал тарелки.
Они были выстроены за дверцей сушилки над раковиной в строжайшем порядке – от десертных до глубоких, по мере, так сказать, возрастания размера. Нуров наугад вытащил одну из них – и тут же ахнул от восторга. Сверху – полустёртые пионеры, один прильнул губами к горну, снизу – знамёна. Тридцатые годы, наверное. Эх, жаль, что в таком состоянии… Неужели тётка Любовь ела из этих пионеров? Ещё, поди, кошек кормила!
Радостный – появилась причина не работать! – Нуров аккуратно сфотографировал тарелку на планшет и отправил «распознаваться» в сеть. 1932 год, розничная цена 7,5 тысяч рублей, но это если хорошая сохранность… Тем не менее лучше эту тарелочку убрать с глаз подальше.
А может, там и другие есть?
Мама Франциска и Фужеров всё с тем же немым укором на лицах сидели в креслах поставленного на паузу самолёта, пока их безответственный демиург исследовал посуду тётки Любови. Не обнаружив больше ничего интересного, он перелил куриный супчик в белую плошку – и поставил в микроволновку, тоже довольно чистую. (Аркадий совершенно забыл о том, что здесь поработал клининг – и правильно, не он же за него платил!)
Ещё сколько-то времени ушло на то, чтобы найти соль и перец. И хлеб – он был в Русином пакете. Кашу и гуляш Аркадий решил оставить на ужин – или обед? Сколько сейчас времени?
Оказалось – половина четвёртого!
Усевшись вновь перед ноутбуком с чашкой растворимого кофе (с ароматом гудрона), он вдруг загрустил. Написанное с утра выглядело беспомощным, даже, пожалуй, жалким. Но ведь так происходит почти всегда – когда пишешь, кажется, что у тебя тут как минимум «Война и мир», а потом кто-то переключает рычаг – и ты ужасаешься своей бездарности, мысленно поддакиваешь критикам, которые тебя терпеть не могут. И в то же время отчаянно трусишь, что твою идею украдут, что более быстрый, молодой, выносливый автор напишет твой роман. Или пьесу.
Идеи и впрямь носятся в воздухе, думал Нуров, как те самые облака над «Конфуцием». Вот почему в своей прежней жизни (ей конец, конец, о Софья)