Можно и так сказать - Анна Александровна Матвеева

он предпочитал исторический жанр – там меньше шансов промахнуться с темой. Ну и темы в целом были давно поделены между авторами, получавшими премии из года в год. Никому бы не пришло в голову писать о великом Б. – это была делянка Великого Компилятора. Он и только он считался абсолютным экспертом по творчеству Б., и если кто-то, по незнанию, вдруг начинал собирать ягоды из-за забора, то ему моментально приносили счёт.

Мира Антагоньева «занималась» великой Ж. – и упаси вас боже сочинить хотя бы даже пятистраничную брошюру о Ж., исследованной Антагоньевой вдоль и поперёк. У каждого биографа был свой собственный донор, а то и группа доноров – вот, например, у Нурова это Эхнатон, Кир, Александр, Диего Колумб и, в последние годы, Наполеон, доставшийся ему по наследству от Перского. Илья Андреевич, посвятивший Бонапарту всю свою жизнь, со спокойной душой передал его любимому ученику буквально на смертном одре. «Мне кажется, Аркашенька, никто ещё не занимался внимательно конями Наполеона. А ведь там был не один Маренго…»

А Нуров, вместо того чтобы рыть копытом землю и подавать заявки в архивы, сидит на кухне в Выселках и сочиняет пьесу, которую явно никто не поставит.

Он вспомнил, как в фильмах показывают творца за работой – обычно этот кинописатель напряжённо вглядывается в экран компьютера и без передышки молотит по клавишам с одухотворённым лицом, после чего камере предъявляется объёмная стопка страниц, а то и готовая книга.

На самом деле писатель напряжённо вглядывается в самого себя, то и дело зависает, нервно перекладывает ноги, вскакивает с места, потому что уже невозможно сидеть, пьёт чай, почёсывается, курит, глазеет в окно и то и дело выпадает из текста в реальность…

А ещё, бывает, засыпает, не успев дойти до кровати. Нет, всё-таки успев.

…Он проснулся от запаха дыма и тут же весь вздёрнулся. Микроволновка неисправна или что-то с плитой? Помчался на кухню, но там горелым почти не пахло, а вот в прихожей… Нуров, не думая, открыл входную дверь, и ему тут же обожгло глаза едким дымом.

– Горим вроде! – крикнул женский голос, не понять, сверху или снизу. Ничего видно не было, всё, включая дверь в кабину лифта, затянуло густым молочным туманом. Лифтом при пожаре пользоваться нельзя, это Нуров помнил точно. А окна в подъезде открыть? Хотя бы то, что на восьмом этаже?

Схватив куртку и ноутбук, он выбежал из квартиры, не забыв, впрочем, закрыть дверь на нижний замок. Огня никакого видно не было, дымом явно тянуло сверху, а на нижних этажах можно было дышать полной грудью и различать битком набитые пакеты, сваленные у мусоропроводов.

У подъезда толпилось какое-то количество жильцов (здесь живёт не меньше полусотни человек, подсчитал, ужаснувшись, Нуров – и то при условии, что в квартирах обитают исключительно одиночки), стояла пожарная машина, прибыли полиция и скорая. А ведь он уснул каких-то полчаса назад!

Из полицейского автомобиля вылезал довольно упитанный представитель власти – Нуров обратил внимание, что для выхода из машины тому понадобилось глубоко вздохнуть и как бы оттолкнуться задом от сиденья.

Соседи реагировали на происходящее равнодушно.

– Да Виталька опять покурил в мусоропровод, скорей всего, – сказала бабушка с собачкой (собачку она держала на руках, чтобы лапки не щипало реагентом, щедро рассыпанным по всем дорожкам Выселок, невзирая на отсутствие снега). Бабушка кивнула куда-то вверх и в сторону – и Нуров, подняв голову, увидел густые клубы дыма, рвущиеся из окна на одиннадцатом этаже.

– «Горящий окурок, упавший на снег», – довольно чистенько пропел вызванный по тревоге дежурный слесарь.

Нуров обратил внимание, что вещей ни у кого из гипотетических погорельцев с собой не было – только он один стоял, как дурак, с ноутом. А нет, ещё одна такая нашлась – женщина чуть моложе Нурова, в накинутой на плечи дублёнке (Софья говорила, они снова вошли в моду), держала под мышкой планшет и курила. Ну хоть не в мусоропровод.

– А что за Виталька такой? – вежливо спросил Нуров у бабушки с собачкой. – Если не секрет.

Бабушка резко сделала шаг назад, а собачка зарычала.

– Виталька как Виталька, – сказала бабушка. – Живёт здесь сколько я себя помню. А вот вы откель к нам такой?

– Какой?

Бабушка замялась с определением, точно как Нуров, вынужденный живописать пейзаж в романе.

– Неотсюдошный, – нашлась она наконец и демонстративно повернулась к женщине с планшетом:

– Вероник, у тебя дома батареи горячие?

Вероника кивнула, метко плюнула на окурок и только потом бросила его в урну.

Окно на одиннадцатом этаже перестало дымиться.

Давешний полный полицейский вышел из подъезда вразвалочку.

– Задымление мусоропровода, – сказал он всем сразу. – Через полчаса можно подниматься в квартиры.

И только тут Нуров вспомнил про кошку. И побежал домой, не дожидаясь, пока пройдут полчаса.

Но никаких следов кошки в квартире не обнаружилось, разве что воды в мисочке вроде бы поубавилось… Аркадий проветрил каждую комнату, выстудил кухню едва ли не до мороза, но запах горелого мусора с лёгкой ноткой куриного супа всё никак не уходил.

Через полчаса позвонит Руся. Нуров может сказать ей, что это была плохая идея – уехать на Выселки и пожить, как наяву, в одном из романов Елены Юрьевой, увлечённо живописующей дно жизни. Эксперт в сортах дерьма – звала Юрьеву добрая Руся.

Соседка сверху завопила вдруг:

– Читай Пушкина, я тебе сказала!

Снизу ей ответили:

– Да иди ты на хер!

Нуров сел за кухонный стол, открыл ноутбук и тут же захлопнул его, как будто увидел дьявола.