Можно и так сказать - Анна Александровна Матвеева

Михаил Булгаков

Я понял, понял! – радовался Нуров, безуспешно пытаясь сбить прилипшую к штиблете грязь. – Экологический парк! Эко-парк.

– Ничего вы не поняли, – Вероника упорно говорила ему «вы», что было, вообще говоря, неприятно, учитывая, что они практически ровесники. – Не экологический, а экуменический. Эку-парк.

– Эк его, – плоховато скаламбурил писатель, и на бледных губах Вероники расцвела такая же бледная улыбка. Вспыхнула на секунду – и тут же пропала. А сама Вероника уже тянула из пачки очередную сигарету.

Нурова не прельщали бесцветные женщины с явными следами душевной боли в глазах. Он любил энергичных, ярких, заметных, как Руся, или ослепительно красивых, как Софья. Мимо его женщин невозможно было пройти не обернувшись. Мимо Вероники люди ходили как мимо любого дерева на Выселках.

И всё-таки она запомнилась ему в тот день пожара – одна из всех по-настоящему запомнилась, при том что он уже научился различать своих новых соседей и здоровался на всякий случай с каждым: примелькалась полная девушка, которая разъезжала исключительно в такси, подросток с особенностями развития, шустрая старуха в очках с яркой оправой и старик с гигантским псом, которого Нуров жутко боялся – не пса, а старика. Тот был в приемлемой стадии маразма, позволявшей гулять без присмотра, но комментировал всё, что видел, громко и злобно. Увидев впервые Аркадия, решившего по наивности своей представиться и сказать, что он здесь, так сказать, новосёл, старик заявил, что никогда не поверит, будто бы такой типчик переехал по своей воле на Выселки, что у него явно есть грешок за душой, да не один, что старик немного подумает и точно скажет, что это за история… И всё это произносилось громким, жирным каким-то голосом, с неподражаемым московским выговором. Пёс сидел при этом у ноги старика с виноватой мордой и старался не встречаться глазами с писателем. Аркадий, еле отделавшись от этой парочки, решил избегать её любой ценой – и, выходя из подъезда, первым делом оглядывался, не идёт ли там этот Сенекс Иратус[1]. Если видел знакомую грузную фигуру с собакой, нырял обратно в подъезд, поднимался на пролёт и пережидал, пока сосед доковыляет до своей квартиры на первом этаже.

А вот таинственные крикуны так и оставались таинственными.

Встречая соседей в подъезде, в лифте, где частенько приходилось стоять нараскоряку, чтобы не угодить в лужицы подозрительного происхождения, Нуров гадал – не эта ли элегантная особа в берете громко учит с ребёнком уроки, не этот ли молчаливый работяга полночи посылает вдаль всех своих близких? Если бы он знал номер квартиры, то, может, и решился бы побеседовать с ними, вежливо попросить «убавить звук». Но голоса проникали в квартиру тётки Любови как бы со всех сторон – и сверху, и снизу, и слева…

Вот в Париже, насколько помнил Нуров, можно было гулять и шуметь даже после захода солнца, но до определённого часа – и обязательно упредив об этом соседей специальным объявлением. Он рассказал об этом Веронике, ему хотелось быть для неё интересным, но Вероника даже бровью не повела в ответ.

И это было не очень-то вежливо.

Но ведь и он тоже показал себя не самым воспитанным в мире человеком, напросившись с Вероникой на прогулку! Может, ей хотелось пойти в Эку-парк одной, а тут он со своей улыбкой «жителя бульваров». В Выселках так скалились только идиоты.

Нуров невольно отметил ловкость, с которой Вероника спускалась по крутому склону к узенькой реке, не замерзавшей даже в лютые морозы, о которых, впрочем, все давным-давно забыли. Эку-парк представлял собой извилистый длинный каньон, по обеим сторонам которого стояли друг напротив друга мечеть, буддистская ступа, православный храм и синагога. Самым скучным, по словам Вероники, зданием была синагога, самым нарядным – ступа, там внутри сияли золотым светом сотни крошечных Будд. В речке, название которой Нуров тут же забыл, плавали толстые утки – одни плавали, другие лежали попарно на траве, слегка присыпанной снегом, и им ужасно хотелось дать пинка.

– Вы часто здесь гуляете? – Нуров предпринял ещё одну попытку растопить лёд между ним и Вероникой и, не дождавшись ответа, почувствовал законное раздражение.

Странная женщина. Сказала бы сразу – нет, в мои планы не входит показывать вам окрестности, и вообще, какие окрестности, тут вам не Версаль! Вместо этого она буркнула себе под нос что-то вроде «ну пойдёмте». И вот они идут тропинкой вдоль чуточку дымящейся воды и молчат, как поссорившиеся супруги.

– Вода тут иногда бывает зелёная, – включилась вдруг Вероника, и Нуров встрепенулся – может, она просто слышит плохо? Не разобрала его вопрос?

– Вода в принципе иногда бывает зелёная! – ещё не закончив произносить шутку, он сам её забраковал. А Вероника глянула на него с яростью:

– Я имею в виду химию. Тот комбинат, – она махнула рукой в сторону заводских труб, – сливает сюда воду.

– Романтично!

И здесь – лучше бы промолчал. Надувшись сам на себя, Нуров принялся думать о том, что с некоторыми женщинами ты остроумен в любое время года и суток, а с некоторыми вечный дурак дураком.

– Скажите, Вероника, а вы как-то боретесь с голубями? – спросил он, когда они вырулили к крутой лестнице, уходящей к синагоге (Нуров с облегчением выдохнул, когда его спутница прошла мимо – он и так уже слегка задыхался, Вероника шагала слишком быстро).

– Это бесполезно, – отрезала Вероника. – Но летом их не будет, не волнуйтесь. Они прилетают погреться.

– Не знаю, дотяну ли я тут до лета, – загадочно сказал Нуров, которому мучительно хотелось чем-то заинтриговать свою соседку. То, что она его ближайшая соседка, выяснилось ещё в один из первых дней вот при каких обстоятельствах.

Пережив боевое крещение Выселками, Нуров почувствовал давно утерянный задор, какой приходит в далёких и трудных путешествиях. На другое же утро после пожара он проснулся от курлыканья и хлопанья крыльев – и только сейчас разглядел, что стая голубей облюбовала карниз под его окном, основательно заляпанным помётом.

– Кыш! – закричал Нуров, с детства боявшийся голубей (была у него и такая странность). – Брысь!

Стая снялась с места, сделала круг над автосервисом «Конфуций» и вернулась к Нурову, причём каждая птица заняла чуть ли не своё прежнее место. Нуров снова согнал их и частично высунулся из окна. Колготки на яблоне приветливо махали ему «ногами», а из соседнего окна сильно тянуло табаком. Аркадий повернул голову и увидел сначала тонкую руку