Можно и так сказать - Анна Александровна Матвеева

– Вам мешает дым? – спросила Вероника.

Он смутился:

– Нет, голуби. Голуби мешают! Я пытаюсь работать, а они тут…

– Вы привыкнете, – сказала Вероника, даже не стараясь придать голосу хоть сколько-то тепла. И бросила сигарету в стеклянную баночку, и закрутила крышку, и ушла с балкона.

А Нуров попытался стереть со стёкол хотя бы самые вопиющие следы голубиного присутствия, но только сделал всё хуже, размазав. И решил смириться или, говоря на языке Вероники, привыкнуть. В конце концов, работать голуби ему не мешали – они прилетали на балкон, а он устроил себе кабинет в кухне.

Руся звонила по вечерам, с пяти до шести. Спрашивала, сколько у него за день.

– Семь тысяч, – говорил Нуров. – Мало, конечно, надо бы десять (и тут же самодовольно думал, что никто на Выселках не понял бы, что они имеют в виду не денежные знаки, а другие – причём без пробелов).

– Тебе точно ничего не нужно? – волновалась Руся. – Только скажи, я привезу или отправлю с курьером…

– Точно не нужно, – убеждал Нуров. – Я всё покупаю в супермаркете.

– А кошка так и не появилась?

На прошлой неделе ему показалось, что в коридоре мелькнула мохнатая серая спинка, и ещё был тот случай ночью, когда кто-то сосредоточенно обнюхивал его лицо – но как только Нуров встрепенулся, всё исчезло. Корм из мисочки пропадал исправно, в лотках появлялись свидетельства обратного процесса, но сама кошка во плоти так и не явилась.

Нуров рассказал об этом Веронике, и та шевельнула плечом, впервые проявив нечто похожее на интерес:

– Считается, что домашние животные видят призраков и предупреждают об этом людей. А ваша – сама призрак.

– А знаете, – воодушевился Нуров, – почему кошку непременно пускали в дом первой после переезда? Была такая примета – кто первый войдёт в новый дом, тот первым и умрёт.

(Эти сведения он почерпнул из детектива, найденного в стеллаже тётки Любови.)

– А ведь я хорошо знала вашу тётю, – сказала Вероника, никак не отреагировав на сообщение Нурова. – Она так вами гордилась.

Нуров покраснел, но, к счастью, фонари в Эку-парке работали через один. Он-то думал, что Вероника понятия не имеет о роде его занятий, и даже испытывал в связи с этим некое извращённое удовольствие: фантазировал, каким удивлённым станет её лицо, как дрогнут, размыкаясь, губы, когда он ей откроется…

Стоп, какие губы? Она его ровесница, жительница Выселок, да ещё и бука.

– А вы кем работаете? – спросил он, и Вероника, ожидавшая другой реакции в ответ на свои слова, действительно приоткрыла губы.

– Переводчик. С испанского.

– Не может быть! – удивился Нуров. – Вы не похожи… то есть я хотел сказать…

– Ой, да ладно, – хмыкнула Вероника. – Вы тоже не похожи на писателя. Я вас представляла таким, знаете, богемным. А вы – бухгалтер. Ботиночки боитесь запачкать.

– Что плохого в чистой обуви?

– Ничего. Просто я знала нескольких писателей, и они ничем на вас не похожи.

– Испанских?

– Испанских, аргентинских, колумбийских.

– А как же вас занесло на Выселки?

– Как всех. Не хочу об этом. Пойдёте в ступу, интересно вам?

– Пошли.

Они вскарабкались вверх по крутой лесенке, Аркадий еле успевал за быстрым шагом соседки. На ограде ступы висели, привязанные, сотни потрёпанных молитвенных флагов. Сверху на них смотрел большой Будда – выпученными круглыми глазами.

– Удивительно, конечно, – сказал Нуров, задирая голову вверх и стараясь не показать одышки, – ведь я сейчас как раз пишу пьесу о сходстве религий. Тоже своего рода эку-парк. Одна героиня, её зовут Мадина, говорит: «Молимся каждый своему!»…

мадина. Молимся каждый своему!

голос из динамика. Уважаемые пассажиры, наш самолет вошёл в зону действия турбулентности. Просим вас пристегнуть столики и убрать привязные ремни…

мадина. Аллахумма анта Рабби, ля иляха илля анта…

наталья. Господи помилуй! Как дальше, не помню, вот чёрт!

авиталь. А вот чёрта не надо!

В бизнес-классе артист Фужеров пытается понять, что происходит.

фужеров (Маме Франциске). Ты лилипут, что ли?

мама франциска. Можешь называть меня как угодно. Только выслушай внимательно. Времени не так много – до крушения час. Надо выбрать, кто спасётся. Надо доказать, имеешь ли ты право на дожитие.

фужеров. Так ты всё-таки из Госдумы?

мама франциска (со вздохом). Вот не зря говорят, или ты умный, или – актёр.

фужеров (сердито). Слышь ты, хорош! Я понял – ты какая-то супероригинальная поклонница, которой захотелось меня впечатлить. Впечатлила, молодец. Чего ты хочешь? Контрамарку? Автограф? Селфи? Только не говори, что секс.

Самолёт проваливается в воздушную яму, сверху падают маски. Все визжат… Только стюардесса Алина, пристёгнутая к креслу, молча сидит с ровной спиной и смотрит на Фужерова с Мамой Франциской застывшим, тоже как будто кукольным взглядом…

– …Давайте пропустим этих, которые сзади, – тихо сказал Нуров, когда они с Вероникой наконец-то сравнялись в скорости. – Не могу, когда за спиной топают.

– Я тоже не люблю, – неожиданно согласилась Вероника. Они шагнули к обочине, пропустив вперёд даму с собачонкой в светящемся, инопланетном ошейнике. – А почему у вас в пьесе столько женщин? Три этих тётки, стюардесса, кукла… И один на всех артист! Который тоже больше похож на бабу, чем на мужика.

Слово «баба» покоробило Нурова, хотя в целом Вероника была, конечно, права. И, кстати, сделала ему довольно изощрённый комплимент.

– Некоторые считают, что мне не удаются женские образы, – честно сказал Нуров. – Что я вообще слишком мужской писатель. И что за пьесы мне лучше не браться.

Вероника вытащила из пачки очередную сигарету. Пятую за прогулку! Нуров обратил внимание, что у неё перчатки без пальцев, как у кондукторши. И на указательном пальце блестит кольцо.

– И вы решили одним махом ответить всем критикам? – спросила она, прикуривая. Лицо её в свете зажигалки показалось вдруг удивительно красивым.

– Наверное. – Нуров пожал плечами, пытаясь выглядеть беззаботным.

– А почему Куба? – спросила Вероника. – Бывали там?

– Недавно, – сказал Аркадий, наблюдая за тем, как отблески светящейся рекламы озаряют деревья Эку-парка холодным синим светом. – А вы?

– Приходилось, – кивнула Вероника.

Тут они оба замолчали, вспоминая далёкий остров в форме птичьего языка, остров, где каждый когда-то был счастлив по-своему. Над Выселками тем временем взошла идеально круглая луна, напоминавшая дактилоскопическую метку айфона, и в квартире тётки Любови выглянула из своего укрытия худая серая кошка, похожая на змею.

Снег всё не шёл, и сверкающие ёлки, маячившие на каждом перекрёстке, выглядели тщетно принарядившимися девушками (рядись не рядись, свидания не будет). Новый год на носу, жизнерадостно