Можно и так сказать - Анна Александровна Матвеева

…Варадеро. Зал вылета аэропорта имени Хуана Гуальберто Гомеса. Длинная очередь к стойке регистрации на рейс в Москву почти не движется. Громко поют весёлые и пьяные русские туристы:

Три подруги – из Москвы, Нальчика и Тель-Авива, христианка, мусульманка и иудейка, Наталья, Мадина и Авиталь, обсуждают пока ещё неизвестную им Маму Франциску, куклу, которую держит в руке Бланкита. Мама Франциска ничем не напоминает живого человека. Это всего лишь кукла, но очень нарядная и взрослая – невозможно представить себе ребёнка, который захотел бы с ней поиграть. Есть в ней нечто пугающее.

авиталь. Ой, я почти такую же видела на экскурсии. Она у храма стояла, как садовый гномик. Я её сфоткала, и на меня – как коршун! – старуха с клюкой. И гид наш тоже перепугался, нельзя, говорит, сеньора, но пасаран!

наталья. Так в этих куклах вроде бы дó`хи живут, они тут в это верят. Это ж Куба! Сюда с Африки завозили рабов, а они с собой завозили религии.

мадина. Культы.

наталья. Ну какая разница, религии, культы. Ещё скажи, конфессии!

АВИТАЛЬ. И та бабка заставила меня фотку уничтожить! Я на всякий послушалась. А фотка была классная! С таким колоритом…

наталья. Так это ж Куба!

Группа пьяных пассажиров заводит новую песню:

авиталь (подпевает).

…В обычной своей работе Нуров придерживался давнего совета Перского – «когда пишете, Аркашенька, держитесь поближе к финалу». Чтобы не выруливать потом мучительно к непонятному и чаще всего смазанному концу. Это общая проблема, увы, характерная для большинства писателей и любовников: начать роман может каждый, продолжить – худо-бедно тоже, а вот красиво и убедительно завершить – на такое способны единицы.

Ах как жаль, что нельзя больше позвонить Перскому и услышать в трубке глуховатый ласковый голос… Ни о ком и никогда Нуров не тосковал так, как о своём учителе, сначала – университетском, потом – литературном, а после – жизненном, хотя и доставалось ему от него во всю силу. Перский не золотил пули и не сластил пилюли, говорил что думает, не жалея ни себя, ни близких. Как влетело Аркадию после романа о Диего Колумбе – до сих пор вспомнить страшно!

– На каждую написанную книгу, Аркашенька, должно быть прочитано десятка три чужих! А вы? Сколько источников брали? В архивах работали? Вы что, хотите быть как этот, Великий Компилятор?

Перский не скрывал своего отвращения к «халтуркам» Великого Компилятора, и тот перестал в конце концов навещать вместе с Нуровым их общего учителя. Но не перестал расспрашивать о том, что Илья Андреевич сказал при встрече, – и впитывал подробности с голодным видом.

Так вот, в обычной работе Нуров держался ближе к финалу, но пьеса, ради которой он оказался на Выселках, была делом по всем признакам необычным – поэтому он набросал сперва план второго действия и только потом приступил к началу, а финал вообще скрывался пока что в густом тумане.

«А вдруг я не смогу её закончить, а вдруг всё это никому не нужно!» – нервничал Нуров, разглядывая пейзаж за окном – перед «Конфуцием» толпились курьеры с квадратными рюкзаками и, похоже, мешали выезду фуры.

Веронику он не видел с момента прогулки в Эку-парке, уже три дня. Она даже курить на балкон не выходила. Можно было бы подумать, что соседка куда-то уехала, если бы вчера вечером Нуров не услышал плач за стеной – совершенно точно за той стеной, что разделяла (и объединяла) их квартиры, кто-то плакал и повторял, что нет больше сил… И голос вроде бы точно её, Вероникин, хотя плач меняет тембр, это ему не раз и не два объясняла Софья.

О Софье он думал с прежней тоской, но тоска эта с каждым днём не то чтобы слабела, но как будто отдалялась, он даже про её день рождения вспомнил не сразу. Руся, та по телефону звучала как всегда деловито, Денис по настоянию матери позвонил лишь раз – попросил «десярик с отдачей», кошка покидала укрытие, лишь когда Нуров уходил из дома. Он навёл порядок на трёх полках книжного стеллажа тётки Любови, пополнил коллекцию эпиграфов и нашёл любопытную книжку по языкознанию.

«Орта Азия» – Средняя Азия.

Башка – от татаро-башкирского «баш» (голова).

У многих народов «полуденный» значит южный, а «ночной» – северный.

По ночам Выселки жили бурной жизнью. Подъезд таинственно гудел, на площадках курили, бросали в мусоропровод пустые бутылки, а ближе к двум начала печально выть собака. Возможно, та самая хаски, о которой Нурову рассказывала Вероника – во время давешней прогулки:

– Там хозяева не в себе. Они отпускают её одну гулять, как кошку. Собака, понятно, замерзает, просится в подъезд – и сидит часами у лифта, ждёт, пока за ней придут. И присматривается на всякий случай к другим людям.

Нуров ни разу не видел героиню этой печальной истории, но наблюдал некоторые следы присутствия несчастного зверя – пучки шерсти в лифте, лужицы и кучки на ступенях.

– Можно ведь куда-то обратиться? – осторожно спросил Нуров, но Вероника махнула рукой:

– Бесполезно.

«Бесполезно» – общий девиз Выселок, коллективный эпиграф, под которым подписались бы и Сенекс Иратус, и полная девушка с сигаретой, и нейроотличный подросток, и Валентина Викторовна, которая жила на противоположной стороне лестничной клетки и не открывала двери никому, кроме внука Серёжки. Серёжка должен был выносить мусор из бабушкиной квартиры, но обычно не мог заставить себя сделать лишний шаг и швырял пакеты посреди лестницы, и хаски, мучимая голодом, внимательно исследовала их содержимое.

Бесполезно – писать жалобы на тех, кто справляет нужду в лифте и курит в мусоропровод.

Бесполезно – ждать, что кто-то приедет посреди ночи, чтобы усмирить пьянчуг из неведомой квартиры, на полную мощь врубающих произведение