Можно и так сказать - Анна Александровна Матвеева

– Моя жизнь кончена, – упорствовал Дан. – Я не вижу смысла…

Аркадий схватил тогда парня за локоть и потащил на местное кладбище – ухоженное, с кипарисами и цикадами.

– Смотри, – сказал он, целясь голосом в самое сердце телефона, но указывая при этом на склеп семейства Лопес, – все они уже умерли.

Дан пожал плечами, ему-то что с того?

– А ты жив! – настаивал Аркадий. – Не просто жив, ты молод, хорош собой, богат и талантлив…

– Откуда ты знаешь, что я талантлив? – всхлипнул Дан (богатство он почему-то оспаривать не стал, а с молодостью и привлекательностью спорить было глупо).

– Предполагаю! – Нурову поднадоело возиться с голландцем, он с куда большим удовольствием прогулялся бы по кладбищу в одиночестве – ему всегда нравились такие прогулки. – И какой бы скверной ни была та рецензия, она не сможет тебя уничтожить.

– Ты не понимаешь, что такое театр!

– Это я-то не понимаю?! – Аркадий расхохотался, стараясь придать своему смеху демоничности. – У меня за спиной такой провал, что тебе и не снилось с твоим «бэд ревью».

У Дана заблестели глаза. Они блестели всё ярче и ярче по мере того, как Аркадий рассказывал телефону о сокрушительном неуспехе «Анабасиса». В финале голландец выдохнул и почти спокойно сказал:

– Уверен, что это была замечательная пьеса.

Когда срок пребывания в резиденции подошёл к концу, Дан уже полностью оправился от удара – и, прощаясь, подарил Нурову в благодарность свою книгу, но тот, конечно, оставил её в аэропорту.

Забавно было думать об этом сегодня – в день, когда «Духота» будет отправлена Ежу… Такова была идея Нурова – ему хотелось получить честную оценку своего сочинения, сделанную без оглядки на личность, возраст, пол и совокупность заслуг. С Людвигой он так рисковать не стал бы, к тому же втайне мечтал, что Софья захочет сыграть Кристину, – и тогда можно будет сбросить маски, швырнуть их как карты на стол…

Руся вначале возражала, она не любила игр с псевдонимами, вообще не любила вранья ни в каком виде, но Нуров повысил голос, напомнив ей про извинение в газете.

– Ты это видел? – Руся пришла в ужас, она ещё не придумала, как объяснить Аркадию публикацию (довольно бессмысленную, кстати, потому что Андреева никак на неё не откликнулась – скорее всего, была занята переустройством литературного мира). – Ой, я сейчас всё объясню.

– Да не объясняй, – великодушно сказал Аркадий. – Ты столько лет всё делала правильно, что я привык тебе верить. Будем считать, я и впрямь перед ней извинился. А зачем всё это было, покажет… время. Время нам такое покажет! Мало не покажется…

Руся шмыгнула носом. Сказала, что выполнит в точности всё, о чём просит Нуров, – но он должен понимать, что Ёж ненавидит читать пьесы по просьбам знакомых, ведь и сам Аркадий сто раз был в таком положении: ах, пожалуйста, просмотрите хотя бы по диагонали мою книгу, ваше мнение очень важно для меня, только, пожалуйста, честно… По молодости Аркадий и впрямь думал, что его честное непредвзятое мнение кого-то интересует, но, увы, опыт принёс с собой радикально иной багаж – все авторы, подсунувшие ему свои опусы, смертельно обижались на критику, а один, помнится, даже обвинил его в зависти и желании присвоить сюжет! Знакомые тут же переставали с ним общаться, незнакомые по любому поводу проклинали его имя, а один дебютант прислал в ответ на рецензию обиженное письмо, где говорилось о том, что его роман расхвалил сам Чурбак!

– Я скажу ему, что это просьба одной моей старой знакомой – что она решила вдруг посочинять для театра и нижайше бьёт челом…

– Можно и так сказать, – Нуров вспомнил Маму Франциску и почувствовал вдруг, что ужасно соскучился по ней – и по Наталье, Авиталь, Мадине, Фужерову, по Кристине с Магометом и по демоническому экипажу лайнера, выполняющего перелёт по маршруту «Варадеро–Москва»… Как же ему хотелось увидеть их на сцене! Как неожиданно эта лёгкая игра стала для него такой важной.

– Сама пока не читай, – попросил он Русю, и та взвилась: в смысле?

– Пожалуйста, не читай, – настаивал Нуров. – Мне хочется, чтобы первый отклик дал человек из театра. Не имеющий понятия о том, кто я таков.

Руся, стиснув зубы, пообещала, что не сунет носа в текст, пока не прилетит ответ от Ежа. Имя для «автора пьесы» она придумала простое – Светлана Сурина. Нуров «Светлану» одобрил; ему было всё равно.

– А ты вообще собираешься возвращаться с Выселок? – спросила Русудана, прежде чем попрощаться.

Аркадий пробубнил что-то маловнятное и отключился. А Руся отправила письмо Ежу и затаилась в ожидании ответа.

Это всегда так – если ждёшь нужного письма, в ящик падают одно за другим ненужные: такое ощущение, что все одномоментно вспомнили о существовании Русуданы Георгиевны Нуровой и принялись писать ей всеми возможными способами. Одно письмо, впрочем, выделялось на ненужном общем фоне – и начиналось словами «Добрый лень!».

Руся любила очитки и опечатки – «Больное спасибо», «Я с удовольствием пропила вашу книгу», «Всемирный потом», «Древние грехи», «Мрачный контракт» и так далее. Жаль, что содержание письма, начавшегося так мило, напрочь убивало желание добавить опечатку в коллекцию… да и не было у Руси такой коллекции.

Руся