Можно и так сказать - Анна Александровна Матвеева
Глава двадцать восьмая
Новые поступления
«Я всем завидую и признаюсь в этом, потому что считаю, что скромных художников не бывает. И если они кажутся скромными, то притворяются и лгут, и как бы своей зависти ни скрывали за стиснутыми зубами – всё равно прорывается её шипение. Каковое убеждение чрезвычайно твёрдо во мне – и никак не угнетает меня, а, наоборот, направляет мою мысль на спокойное рассуждение о том, что зависть и честолюбие суть силы, способствующие творчеству, и стыдиться их нечего, и что это не чёрные тени, остающиеся за дверью, а полнокровные могучие сёстры, садящиеся вместе с гением за стол».
«Актёры глупы. В жизни ещё не встречал умного актёра. Ни разу! Были добрые, злые, самовлюблённые, скромные, но умных – никогда, ни разу. Видел одного умного актёра в “Земляничной поляне” Бергмана, и то он оказался режиссёром».
«Московский выговор чрезвычайно изнежен и прихотлив. Звучные буквы щ и ч пред другими согласными в нём изменены. Мы даже говорим женшины, нослег».
«…Для меня музыка всегда была и будет лишь произвольным нагромождением варварских звучаний».
«Пишите коротко и неясно».
«Писатель должен быть проклят; всякий успех – подозрителен».
«Я бы обменял счастье всего Запада на русский лад быть печальным».
«Времена изменились. Дети больше не слушаются своих родителей, и каждый пишет книги».
«Глубокие реки очень тихо текут».
«Что видишь, то и пиши, а чего не видишь, писать не следует».
«Мастерство часто принимают за эгоизм».
«…Картину не смотришь слева направо, а сразу всё вбираешь, по этому принципу должен быть построен роман, но в силу особенностей книги (страницы, строки и т. д.) необходимо, чтобы она прочитывалась дважды, и второй раз – настоящий».
«Ты не смейся и не шути: в роман всё уходит – это не то что драма или комедия, – это как океан: берегов нет или не видать; не тесно, всё уместится там».
«Оригинальный писатель – не тот, который никому не подражает, а тот, которому никто не может подражать».
«Хуже женщины может быть только другая женщина».
«Прежде чем я открыл истинную топографию Москвы, увидел её настоящую реку, нашел её настоящие холмы, каждая магистраль была для меня спорной рекой, каждый номер дома – тригонометрическим сигналом, а каждая из её огромных площадей – озером. <…> И как только слышишь одно из этих названий, фантазия мгновенно воздвигает вокруг этого звука целый квартал. Он ещё долго будет сопротивляться возникшей позднее реальности и упрямо оставаться в ней, словно стеклянное сооружение».
«Мы с тобой уже хорошо знаем, при каких условиях финансируют пьесы. Или человек хочет получить славу, пусть даже плохую, или он в кого-нибудь влюблён».
«Все произведения мастера для него самого – всегда уже в прошлом; он ценит их лишь как дорогие воспоминания, просто как память о былом; потому-то и бывает, что человек творчества ненавидит в своём творении то, что уже преодолел. Но по этой же причине оно бывает подлинным откровением его сердца – да, может быть, и навсегда останется его самым большим откровением».
«Слова – это шпаги».
«За трагедию она не бралась: тут она скромно сознавалась в своей несостоятельности. А за комедию взялась и в неделю написала листов десять: я просил показать – ни за что! “Что же, кончили?” – спросил я. “Как ни билась, не доходит до конца, – говорит, – лица всё разговаривают и не могут перестать, так и бросила”. Бедняжка! Жаль, что ей понадобилась комедия, в которой нужны и начало и конец, и завязка и развязка, а если б она писала роман, то, может быть, и не бросила бы. И лица у ней всё разговаривали бы до сих пор».
«Просто вы не знаете, что такое театр. Бывают сложные машины на свете, но театр сложнее всего…»
«К чему слова, эти грубые уточнения, которые только усугубляют наши трудности?»
«…Первый и, может, единственный долг доброжелательности и дружеских чувств по отношению к людям моего возраста – это оставить их в покое и в отведённый им остаток времени позволить им делать только то, что хочется».
«У меня нет другой опоры, кроме моего абсолютного отчаяния».
«Как часто я испытываю острую тоску по себе самому. Я знаю: путь ещё далек; но вершина моей мечты – тот день, когда к себе приду – я сам».
«Старость – это возраст раскрытых рук».
«Если днём полёт птиц кажется всегда бесцельным, то к вечеру он обнаруживает определённое направление. Они явно куда-то летят. И так же, может быть, под вечер жизни…»
«Тот, кто сумел жить, должен уметь умереть!»
«Занавес опускается всерьёз и окончательно, знаменуя двойное предание смерти: она уготована и самой пьесе, и публике, отданной на милость автору. Ведь, подобно публике и быку, публика и пьеса образуют одно целое, ибо победа