Можно и так сказать - Анна Александровна Матвеева

(Анри де Монтерлан)

Ёж молчал вот уже больше недели, и Руся била себя по рукам, чтобы не напоминать режиссёру о пьесе Светланы Суриной. Она упорно врала Ире Косовой, что Нуров болен, и та в конце концов отступила, тем более что начался новый премиальный сезон, ничем не напоминавший предыдущие двадцать пять на их общей памяти. Прежние, усыпанные наградами писатели внезапно исчезли – точнее, они перешли на какой-то другой уровень, а их место заняли молодые, голодные и дерзкие во главе с Лизой Андреевой. Теперь именно от них зависели призовые места в обеих премиях, хотя порой со стола прилетали кости и старым псам – Чурбак крепко засел в жюри Главной премии, Лисицын, вечный оригинал, подписался на работу во Второй. Судили строго, обязательно обращали внимание на пол автора и на его эмоциональную ориентацию. «Здесь нет травмы», – так звучал самый строгий приговор Лизы, отметающей неплохое, но недостаточно современное, на её взгляд, произведение. – «Сегодня нельзя писать “неплохо”, сегодня нужно писать хорошо!» – ещё одна цитата из Лизы, вынесенная в заголовок беседы для «Крупной газеты».

Руся временами ругала себя за то, что так и не ответила влиятельной Лизе на её предложение поработать в жюри – она каким-то мистическим, непонятным образом просто не смогла это сделать.

Людвига выпустила очередную успешную премьеру, и Тюлькина опубликовала три рецензии, в которых сноровисто препарировала метод режиссёра и решала все её загадки, объясняя зрителям, что именно они видели на сцене, и, разумеется, задаваясь вечным вопросом – как она это делает? Руся была на премьере, но отметила разве что новенького артиста, слегка напомнившего Лёшика. Она прислушалась к самой себе – и поразилась удивительной тупости в области каких бы то ни было чувств.

Софья наконец-то получила разрешение ходить без костылей и к ужасу своему поняла, что беременна. А ведь она совсем недавно приблизилась к своей мечте – играть все главные роли в театре, сняться у Кошмарова и стать обладательницей холодильника, в котором будет храниться исключительно косметика. И шампанское!

Денис познакомил, наконец, мать со своей девушкой – она была такая юная, просто совершенный ребёнок.

А Нуров по-прежнему сидел на Выселках.

В Москву тем временем пришла весна – какая-то виноватая, но при этом резкая, с повадками садистки. Из тех, что знает – поступает плохо, несправедливо, но по-другому не умеет, так что кому не нравится, тот выметайся из города прочь. Ветер тебе в помощь, дует из каждой подворотни, заглушает голоса в телефонах, срывает шапки с голов. И снег с дождём, и дождь со снегом – шли то в ногу, дружно, то перебивая друг друга, как отличники на открытом уроке. Нуров старался как можно реже выходить из дома, выбегал иногда в магазин за продуктами, хотя есть ему толком не хотелось – он худел, дичал, ничего не писал и только перебирал на полках книги тётки Любови, выуживая из них эпиграфы, а порой и старые купюры с профилем Ильича…

Из четвёртого тома Гоголя, где был как будто специально помещен «Театральный разъезд после представления новой комедии», выпал длинный конверт. Странно, ни он, ни Руся, ни сестрицы не заметили его во время той бесславной уборки… Кажется, за Гоголя отвечала Галина. Или Эра?

Предчувствуя встречу с очередным Ильичом, Нуров раскрыл конверт и вытащил оттуда четыре листа подслеповатой машинописи под железной скрепкой.

«СЕСТРА МОЯ, МОСКВА» – был озаглавлен текст. Имя отсутствовало, но автор явно взывал к Пастернаку. Или к Платонову. Листы так слежались в конверте, что на сгибах текст был читаем с трудом.

И это была пьеса – начало пьесы. Среди главных героев, перечень которых занимал половину первого листа, значилась девушка по имени Москва. Точно, Платонов, а впрочем, судя по состоянию черновика, он был напечатан давным-давно, когда недописанная повесть мастера ещё не была реконструирована – это произошло в девяностых. Что ж, идеи носятся, глаза боятся, руки делают, а ноги – бегают, незатейливо пошутил сам с собой Нуров, гадая, понравилась бы эта шутка Веронике?

Ему всё чаще казалось, что никакой Вероники в природе не было – что он встречал Новый год наедине с собой, с собой же гулял по скверам и паркам Выселок, с собой же вёл язвительные споры. Он не помнил, как выглядит Вероника, он столько раз стучал к ней в дверь, столько раз морозил зад на балконе, пытаясь различить руку с сигаретой в соседнем окне, – и всё было зря, всё задаром.

Хотя что он знает о таинственном «зря», к которому взывают в тяжёлый миг все люди?

Найденная пьеса ударила ему куда-то в кадык с первых же слов – он поперхнулся, на глаза выступили крупные, как в кино, слёзы. Вампилов или не Вампилов, эти страницы писал не человек, а гений. И всё обрыва… всё обрывалось на полуслове.

Тщетно Нуров пролистывал по страничке оставшиеся тома Гоголя. И «Театральный разъезд», раскрытый на диалоге «Литератора» и «Неизвестно какого человека», как будто издевался над ним:

Вместо того чтобы подцепить цитату пинцетом и аккуратно перенести в файл, Нуров лишь скользнул по ней горестным взглядом.

Ему нужно было найти продолжение той пьесы – Вампилова или не Вампилова.

Без всякого уважения он стал торопливо хватать книги с полок, одну за другой – как делают телевизионные сыщики во время телевизионных обысков, бросал их на пол, наслаждаясь своим кощунством, оправданием которому могло быть только одно – на кону жизнь.

Вскоре вся комната была завалена книгами, Нуров сморкался и кашлял, из указательного пальца, порезанного бумагой, капала кровь – падала на пол красивыми алыми каплями, похожими на маленькие шестерёнки.

Где-то совсем рядом завыла кошка, кто бы подумал, что кошки умеют выть.

«А ведь я бы мог дописать эту пьесу, – думал Аркадий, слизывая кровь с пальца. – Или сделать её сердцевиной романа и назвать его – “Пьеса”!»

– Мизанабим, – сказал кто-то ему в спину, и он от неожиданности вздрогнул. – Никто не любит мизанабим.

Вероника стояла прямо посреди комнаты, улыбаясь широко и ласково.

– Мизанабим всех раздражает, – продолжала она, не обращая внимания на валявшиеся повсюду книги. – Сноска постраничная: художественный приём, когда внутри одного произведения спрятано другое