Можно и так сказать - Анна Александровна Матвеева

– Как вы сюда попали? – спросил Аркадий. – И что такое «крайняя творческая необходимость»?

– Вы сами знаете, – просто сказала Вероника. – Вы же разговариваете сами с собой, вот и спросите себя сами.

– Я разговариваю с вами! – заспорил Нуров. – И не всех так уж раздражает мизанабим, например, «Мышеловка» в «Гамлете». Я люблю «Мышеловку».

– Ты мне лучше скажи, – голос гостьи погрубел, стал почти что мужским, и сама она менялась – честное слово, менялась на глазах! Рост её был теперь под потолок, руки налились мышцами, над верхней губой проклёвывались усы, – когда ты успел свихнуться? А впрочем, это неважно, – махнул рукой мужчина, минуту назад бывший Вероникой. – Ты, я вижу, нашёл черновик моей пьесы?

– Так она ваша? – благоговейно выдохнул Аркадий. – Снимаю шляпу, мастер! А можно узнать продолжение?

Мужчина тяжело вздохнул, взъерошил волосы и сказал:

– Конечно, можно. Но оно тебе, скорее всего, не понравится.

Руся собиралась сделать на ужин салат из помидоров с золотыми огурцами (огурцы были на самом деле зелёные, просто стоили почему-то как золотые), но отвлеклась, задумавшись с ножом в руке, вдыхая острый и свежий запах томатного чубчика.

Она честно удержалась от того, чтобы прочитать пьесу Нурова, зато нашла в его старом компьютере два рассказа, начатых и позаброшенных.

Один назывался «Бескровные мученики», но кроме названия в файле ничего не было. Так что, может, это был никакой и не рассказ.

В другом речь шла о мальчике, мечтавшем о кизиловой рогатке и посадившем дерево, чтобы придать рогатке определённую форму. Кизил – самое твёрдое дерево в мире, писал Нуров, в него, например, нельзя вбить гвоздь, его трудно рубить…

Руся усомнилась в твёрдости кизила и пошла читать о нём в Википедии.

И тут ей позвонили, и теперь она стояла с ножом в руке, по-прежнему не сводя взгляд с томатного чубчика.

Ёж сказал, что ему было лень писать, поэтому он надиктовал ей «войсы», так что она может переслать их автору пьесы (голосом он взял это слово в кавычки). А может и не пересылать, потому что ему всё равно. Он дымился от возмущения, потому что Руся всё-таки заставила его прочитать эту «пьесу», и теперь она его должница.

Диктуя сообщения, Ёж распалялся всё сильнее – он был из тех людей, которых заводит собственное красноречие.

Пьеса была, по его мнению, просто отвратительной, точнее, пьесы просто не было. Ни драматургии, ни характеров. Ни даже культуры оформления – ремарки набраны тем же кеглем, что и речь персонажей. Удивлён, что вы, Русудана, прислали мне такую графоманию. То, что автор – женщина, понимаешь уже с первых слов – она не справляется с мужскими персонажами. И столько ненависти к своим единоверцам! Православные – самые плохие люди в этом так называемом сочинении. О чём оно, зачем писалось, почему нельзя было выбрать более актуальную тему в наше-то время? А в финале я испытал и вовсе глубокое разочарование.

Сообщений было семь или восемь, Руся честно прослушала их до конца, а потом, удалив, положила телефон на стол.

Не будет она ничего пересылать Аркадию.

Лучше сделать салат на ужин – и пораньше лечь спать.

Или можно будет позвонить Анастасию. В последние недели Руся сдружилась с Людвигиным сыном, он несколько раз приезжал к ней поплакаться на жизнь. Теперь она ему поплачется, для разнообразия.

А хотя нет. Ёж для него – авторитет необоримой силы, так что лучше она позвонит Людвиге.

Или Денису. Зачем, в конце концов, рожать детей, если на них нельзя перевалить часть своих проблем?..

Она отложила в сторону нож и подвинула к себе телефон, а тот вдруг ожил и на экране высветился незнакомый номер.

Обычно Руся не отвечала на звонки с незнакомых номеров, но сейчас почему-то ответила, и в трубке залопотал женский голос:

– Русудана Георгиевна, простите, что я вас беспокою, это Вера!

– Какая Вера? – удивилась Руся, но тут же вспомнила и этот голос, и интонации, и гигантские пирамидальные груди под трикотажным полотном. Пистис! – Здравствуйте, Вера!

– Я видела Аркадия Ивановича, – кричала в трубке Вера. – С ним неладно!

– Где вы его видели, Вера? – заволновалась Руся, снова зачем-то хватаясь за нож.

– Да на Выселках! Я уже второй раз его там встречаю. Он очень странно себя ведёт… Он меня водил в кафе – уже дважды. И много рассказывал про пьесу, которую написал, – вы читали её, Русудана Георгиевна?

– Нет, – сказала Руся, решив, что сегодня же нарушит данное бывшему мужу обещание.

– По-моему, он очень сблизился с соседкой, – заговорщицким тоном сказала Пистис.

– С какой соседкой? – удивилась Руся.

– Из квартиры слева. Если стоять лицом к двери. Её зовут Вероника.

– Там никто не живёт! – убеждённо сказала Руся. – Я же ему об этом говорила сто раз – ту квартиру никак не могут продать, потому что она убита предыдущими жильцами.

– Кто убит, Вероника? – испугалась Пистис.

– Да нет же, вы вообще меня слушаете? Там много лет жила чуть ли не колония таджиков! Моя тётка Любовь писала во все инстанции, с этим ничего не могли сделать – а когда их выселили, там был такой ужас, что хозяева просто закрыли квартиру и решили сделать там ремонт, когда появятся деньги, но деньги никак не появляются…

– А фениксы вообще не появились, – перебила её Пистис. – То есть счастье так и не пришло. Могло бы хоть на секунду показаться…

После этих слов в телефоне Руси что-то тренькнуло – и связь пропала.

Руся натянула на себя вчерашние несвежие шмотки и вылетела из дома пулей, начисто забыв о том, что машина со вчерашнего дня в сервисе, так что придётся брать такси и трястись битый час до Выселок.

Когда она доберётся до нужного дома, в подъезде её встретит собака хаски, а в квартире обнаружится кошка, все эти месяцы прятавшаяся под ванной. Она решится выйти на сцену только в финале – выйти и стрельнуть, наконец, из ружья, всё это время провисевшего на стене незамеченным.

Сенекс Иратус – Гневный старик – один из «характеров» Теофраста.

Кукла (исп.).

Не понимаю, что делать (исп.).