На капитанском мостике - Олег Константинович Селянкин
В это время заглянул в кабинет Дятлов. Он сначала задержался в дверях, будто в нерешительности, потом подошел к Анне Ильиничне, протянул листок бумаги и сказал, как всегда, тихо, с паузами между словами:
— Вот… Написал…
— Что это? Заявление?
Сергей Григорьевич кивнул головой, взглянул на старика Некрасова и торопливо протянул ему руку.
— Не видались… Здравствуй…
Анна Ильинична осторожно сложила заявление Дятлова пополам и прижала его к пылающей щеке. Она словно помолодела в эту минуту.
— Если надо… я выступлю, — сказал Сергей Григорьевич и вышел, осторожно прикрыв дверь.
Анна Ильинична проводила его взглядом и торопливо пересказала Некрасовым содержание заявления. Дятлов сообщал о том, что Коробочкин при нем посылал Антона Петровича на урок, хотя тот и предупреждал директора об отсутствии плана. Не забыл Дятлов упомянуть и о посещении Шипунова и его прозрачных намеках.
— А ты говорила: «Защищай»! — усмехнулся Петр Васильевич и пригладил пальцем усы-щетку. — Нешто, кроме отца, и вступиться некому, раз не виноват?
Глава двадцатая
Поселок спит. Изредка пробежит по пустынным улицам запоздалый прохожий, хрустнет под его ногами ледок, и снова тихо. Петр Васильевич лежит на кровати и широко открытыми глазами смотрит на кружащиеся за окном редкие снежинки, которые под светом электрического фонаря кажутся серебристыми. От ветра качается фонарь, а вместе с ним мечутся по комнате и тени кустов сирени.
В соседней комнате ворочается, вздыхает и что-то шепчет Мария Герасимовна. Она тоже не спит.
— Долго ты там еще вздыхать будешь? Сама не спишь и другим не даешь, — ворчит Петр Васильевич.
— Сплю, Петя, сплю, — доносится из соседней комнаты немного виноватый голос.
— Оно и видно…
Стенные часы на мгновение перестают хромать, хрипят и бросают в ночную тишину три глухих удара. Три часа. Скоро проснется поселок и людские потоки вольются в раскрытые двери избирательных участков. Для всех это будет привычный праздничный день, все его встретят песнями, веселыми переборами гармошек, а вот Петр Васильевич волнуется. Он сейчас даже еще не решил, когда пойдет голосовать. Обычно он одним из первых подходил к урне, но сегодня… Сегодня… Вот и реши задачу, если голосовать надо за своего сына!.. Тут и последним плохо и в числе первых нехорошо…
Петр Васильевич нащупал на столе коробок спичек, и скоро из его трубки вырвались первые клубы дыма.
— Опять чадить начал, — подает голос Мария Герасимовна. — Дня-то мало, так еще и ночью этакую вонищу развел! Спал бы уж, что ли!
Петр Васильевич чувствует себя виноватым, торопливо сует трубку в пепельницу и закрывает глаза.
«Спал бы, что ли!»… Сама вон тоже не спит, а другого наставляет… Нет, не уснуть тебе, Петр Васильевич, не уснуть… Да какой уж тут сон, если сегодня ты должен голосовать за товарища Некрасова Антона Петровича!.. Ишь ведь, как получается: сына народ в Совет выбирает!.. Да, идет, время, идет… Никогда не думал старый Некрасов, что выпадет такая высокая честь, а вот привелось… Когда впервые назвали фамилию сына, то вздрогнул, подумал, что ослышался или там перепутали. А потом и портрет сына увидел. Тут уж сомнения исчезли. Вместо них вползла в душу тревога: честь большая, но и спрос велик. Справится ли Антон? Молод еще…
В соседней комнате щелкнул выключатель, вспыхнул свет. Петр Васильевич плотнее сжал веки и притворился спящим. Мария Герасимовна бесшумно вошла в комнату и так же бесшумно стала двигаться, накрывая на стол. Вот она остановилась около комода. Слышно шуршание бумаги. Это Мария Герасимовна достала отпечатанную биографию Антона и опять перечитывает ее, всматривается в черты дорогого лица на портрете.
Эх, мать, мать!.. Не верится старой, что за ее сына сегодня народ голосовать будет!..
Петр Васильевич тяжело вздохнул.
— Не спишь, Петя?
— Уснешь тут с тобой. Шум подняла, хоть святых из дома выноси.
— Вставай. Уже шесть часов и чай вскипел.
— А чего торопиться-то? — ворчит Петр Васильевич. — Поднялась ни свет ни заря и другому спать мешала.
— Уж не врал бы на старости-то лет! Сам всю ноченьку проворочался, а скрываешь! Тридцать годов я с тобой прожила, на крыльцо поднимаешься — настроение знаю, а тут обмануть хочешь! По дыханию знаю, какой сон видишь, а тут…
— Ладно, ладно! Поехала! — перебил Петр Васильевич и нехотя встал. Широкоплечий и чуть сутулый, с жестким ежиком седых волос, он по сравнению с черноволосой стройной Марией Герасимовной казался пожилым, большим, сильным.
— Опять Антона биографию читала? — словно невзначай спросил он, вытирая полотенцем раскрасневшееся лицо. — Так-то не знаешь? Забыла, в каком году родила?
— А тебе что? Завидно? Если хочешь, и сам взгляни. Запретного тут ничего нету…
— Раскудахталась. Квочка… И вырядилась! Ведь не тебя выбирают!
Черные глаза Марии Герасимовны, казалось, еще больше потемнели, округлились, брови сошлись над переносицей.
— Еще что скажешь?! — строго спросила она. — Сын-то мой? Его почет и мой почет!.. Не я ли его родила?
— Невелика заслуга!..
— Ишь, каким голосом запел! — всплеснула руками Мария Герасимовна. — Кто его воспитывал? Есть тут моя доля или нет? Небось, когда в школу вызывали, так ты говорил: «Иди. Твое воспитание!» А теперь дошло до хорошего, так меня в сторону?.. Куда в этот пиджак лезешь?! Одевай новый костюм! С вечера ему приготовила, как порядочному, а он полез в старье и довольнешенек!
— Да какой же он старый? — теперь искренне возмутился Петр Васильевич. — Еще и складки не измялись, а ты…
— Ну, вот что, Петр! Отродясь я тебе не перечила, но сегодня не уступлю! Не положено в такой день в затрапезном виде появляться! Приятно, думаешь, Антоше будет? Обрадуется он?
— Чему радоваться? Не выбрали еще. Голосование покажет. Может, я сам первый его фамилию вычеркну!
Блюдечко, которое вытирала Мария Герасимовна, выскользнуло из ее рук, ударилось о край стола и осколками рассыпалось по полу. Ноги словно подкосились, и она опустилась на пол.
За окном раздавались гудки проносящихся машин,