На капитанском мостике - Олег Константинович Селянкин

— Чего уставилась на меня? Чего? — горячился Петр Васильевич. — Ты вот только на портрет и любуешься, бегаешь на каждую встречу кандидата с избирателями, а подумала о том, достоин или нет Антон такой чести?

— Ведь выдвинули его, Петя…

— Выдвинули! А ты мать ему или нет? Вот и отдай сердцем ответ: достоин?.. Я, как узнал, покой потерял. Все думаю, вспоминаю, а нет ли у него червоточинки? Не скрываем ли мы чего от других?

Долго сидели молча. Давно остыл в стаканах чай, а Петр Васильевич все еще прятался в густых облаках дыма.

— Разве что в школу иногда вызывали? — робко начала Мария Герасимовна.

— Думала, думала и сказанула! Где это ты найдешь такого парня, чтобы он ни разу не подрался?.. Глубже, в корень смотреть надо!

— Ну, тогда как хочешь, а я тебе прямо говорю: нет за Антошей ничего такого!

— Подумаешь, Америку открыла!.. А ты поразмысли, поищи…

Хлопнула калитка, заскрипели ступеньки крыльца и в дверь постучали.

— Войдите! — откликнулся Петр Васильевич и сразу же: — А-а-а, привет агитатору! Отстающих на буксир пришла брать, Анечка?

Анечка уже два года была агитатором в этом домике, к ней привыкли, считали своей.

— А как же! — моментально откликнулась Аня, откидывая от розовых щек мокрый серый воротник. — Всегда первыми были, а сегодня — нет и нет. Не заболели ли, думаю?

— С ним и заболеть немудрено! — в сердцах сказала Мария Герасимовна. — Одевайся и пошли. Только того и не хватало, чтобы люди за тобой по десять раз бегали.

Аня с недоумением смотрела на Марию Герасимовну и Петра Васильевича. Всегда гостеприимные, веселые, сегодня они отворачивались друг от друга. И разбитое блюдечко на полу… Ане стало обидно за них. Такой день, а они… Губы ее чуть дрогнули, и она сказала:

— Так я пойду…

— Вместе пойдем, Анечка, — остановила ее Мария Герасимовна, — Долго еще выворачиваться перед зеркалом будешь?! Душу всю за утро вымотал!

— А не давай галстука. Любой морской узел скорее завяжешь, чем эту чертову удавку! — проворчал Петр Васильевич.

Так вместе и шли к избирательному участку: Мария Герасимовна под руку с Аней впереди, а Петр Васильевич — немного сзади.

Вот и школа, в которой разместился избирательный участок. Сюда ходила Мария Герасимовна, когда Антоша шалил или получал плохие отметки. Сегодня над дверью большой красный плакат с зовущими буквами: «Добро пожаловать!». Петр Васильевич расстегнул шинель, поправил орденскую колодку, провел ладонью по усам и решительно шагнул на ковровую дорожку. Теперь он снова был главой семьи, и Мария Герасимовна послушно держалась чуть сзади.

— Привет речной гвардии! — гудит рядом голос Спирина, и сам он, большой и нескладный, обнимает Петра Васильевича.

— Долгонько собираешься, Васильевич, — подхватил Беспалых. — Мы с Ванюшкой уже проголосовали и даже депутату в город позвонили. Дескать, так мол и так: «Голоса мы тебе отдали, желаем всего хорошего, но ежели не оправдаешь, подведешь земляков в мировом масштабе — не обессудь: запросто мандат отобрать можем!» — тараторит Макар Иванович.

— Спасибо! — тихо отвечает Петр Васильевич.

Присутствие друзей успокаивает, и к столу, где выдают бюллетени, он подходит уже солидно, уверенно.

Два листочка в руке. Так и подмывает взглянуть на них. Спокойнее, спокойнее, Петр Васильевич! До кабинки, обтянутой бархатом, всего несколько шагов. Там и прочитаешь. Мария Герасимовна хотела было войти в кабину вместе с мужем, но тот сказал, чуть повернув голову:

— Иди в другую.

— Так я, Петя, очки дома забыла.

— Отойди. Голосование тайное.

Вот и один. «Некрасов Антон Петрович…» Листок дрожит в руках. Подозрительно быстро и сильно отпотевают очки, щекочет в носу. Петр Васильевич громко высморкался, привычным жестом провел по щеточке усов, вздохнул и сложил листки.

— Ну как, Петя? — тихонько спрашивает Мария Герасимовна, когда они отходят от урны.

— Что «как»?

— Голосовал?

— Сама видела… Ты запомни: душой я никогда не кривил и кривить не буду. Если бы нашел что — прямо сказал и не прятался бы.

Мария Герасимовна сразу расцвела, выпрямилась, лицо ее посветлело и, просунув пальцы под локоть мужа, она с достоинством и гордостью поплыла к выходу.

— Может, Петя, пригласим Ивановичей? Отметить бы надо. По такому случаю никто не осудит.

— Чего их приглашать-то? — усмехнулся Петр Васильевич. — Вон, стоят у выхода, а у Макара и белая головка из кармана торчит. Пока мы по маленькой выпьем, а уж к вечеру, когда Антон приедет, ты развернись. Слышишь?

— Слышу. Только неудобно, Петя, когда ты его Антоном называешь. Услышат люди…

— Никто, кроме тебя, не услышит, — и после небольшой паузы: — Может, как сына, мне его сейчас особенно приятно так называть?

Снова в доме Некрасовых хрипят часы, снова падают в тишину их удары. Мария Герасимовна копошится на кухне, а три друга сидят за столом и молчат. Почти пустая бутылка стоит забытая на столе. Макар Иванович попробовал шутить, сыпать прибаутками, но его не поддержали, и он замолчал, обиженный и встревоженный. Хмурое, сосредоточенное лицо хозяина не предвещало ничего хорошего.

Наконец Спирин решительно отодвинул в сторону стопку и спросил, навалившись грудью на стол:

— Ты, Петро, с нами не мудри. Все, как на исповеди, выкладывай.

Не открыл бы ни за что Петр Васильевич своих дум чужому человеку, но Иван и Макар — свои. Вместе с ними еще в бабки играл, вместе на пароходы пришли, вместе у штурвалов десятки лет простояли.

— Боязно… Вдруг на вороных прокатят?

— Кого прокатят?

— Антона…

— Эх, сказанул тоже! Один думал или еще с кем?

— Тебе-то смеяться ладно, а мне каково?

Спирин побагровел, глаза его спрятались над нависшими бровями, а еще через минуту его голос гремел на весь дом.

— Тебе каково? А депутатом его ты или народ выдвинул? Думал ты об этом?.. Если народ единогласно выдвинул, то кто же прокатит?

— Так-то оно так…

— Так, да не