На капитанском мостике - Олег Константинович Селянкин
— Пиши меня первым, — прогудел он.
— Тебе, лешаку черному, и первым ладно! — немедленно отозвался Макар Иванович. — Всем одна морока с этим кораблевождением, а он как семечки лузгает!.. Нет, что уж меня касается, то воевать, так воевать: пиши в обоз к последней повозке поближе!
— Перед смертью не надышишься, — усмехнулся Спирин.
Беспалых немного подумал, махнул рукой и выпалил:
— А ведь и верно! Помирать единова, зато с музыкой!.. Пиши вторым!
Список начал заполняться, но Петр Васильевич не поддался уговорам друзей — он записался последним.
— Никак парок спустили, товарищ Некрасов? — не без ехидства спросил Беспалых. — Экзамен по кораблевождению сдать — это тебе не плот через Частинскую воложку провести! Соображать надо!.. А ты не сверкай на меня отличительными огнями, не сверкай!.. Слыхал, что Иван сказал? Смерть оттянуть хочешь?
— До лысины дожил, а ума не нажил, — ответил Петр Васильевич, собирая книги. — Может, еще хоть один вопрос за то время, пока вы отвечаете, выучу.
— Во-во! А я что говорил? Перед смертью…
— Не умирать, а жить собираюсь!.. Не отбарабанить, а понять эту хитрую науку надо…
Хмурый, злой приехал Петр Васильевич домой. Выговорил Марии Герасимовне за ведро, выставленное на улицу и вмерзшее в лед, обругал Сеню, разложившего на столе лист чертежной бумаги и, скрипя новыми сапогами, прошел в свой угол. Антон Петрович погрозил Сене пальцем, и тот бесшумно перекочевал на кухню к матери.
Ужинали в необычной тишине. Даже самовар, казалось, понял, что у хозяев что-то случилось, и пел свою песню тише обычного. После ужина все улеглись. Лишь Петр Васильевич одиноко сидел за столом. Ему казалось, что он все забыл, ничего не знает и завтра провал неизбежен. Его не пугало то, что ему вместо диплома могут выдать простую справку о том, что он прослушал курс наук. Стыдно было: давно про него не говорили плохого, давно был тот последний раз, когда выговор получил, а тут… и подумать страшно! А если и начнет пурхаться около тройки, то не распустят ли по техникуму слушок, дескать, сынок нарочно вытянул своего папашу?
Вот и листал лихорадочно Петр Васильевич свои конспекты, пробовал прочитать какую-нибудь тему и тотчас же перескакивал на следующую, которую он, по его мнению, знал еще хуже. Возможно, он так бы и просидел над книгами до самого утра, если бы не Антон. Он встал и бесцеремонно выключил свет.
— Ты чего это? — удивленно спросил Петр Васильевич, потом понял и, уже закипая: — Воли вам дал! Кто хозяин в доме?
— Тебя, папаня, жалею. На своей шкуре испытал, что после бессонной ночи человек туго соображать начинает.
— Жалею! — передразнил его Петр Васильевич. — Пожалел волк кобылу!
— Ложись, папаня…
— Включай свет!
— Ложись…
— Кому говорю?! — крикнул Петр Васильевич, поднимаясь со стула. На шум вошла Мария Герасимовна. Она не знала, чью сторону принять. С одной стороны, прав Антоша: пора бы и отдохнуть Петру Васильевичу, годы-то ведь не молодые. А с другой стороны, разве может сын так с отцом разговаривать?
— Не кричите, папаня…
— Ах, так! — Петр Васильевич шагнул к выключателю, протянул руку и… она застыла в воздухе; крепкая мускулистая рука сына перехватила ее на лету.
— Ложись, папаня… Ведь дом на ноги подняли, — продолжал сын, и в голосе его не было ничего вызывающего. Просто он уговаривал отца. Петр Васильевич почувствовал это и, вздохнув и пообещав в душе при случае проучить Антошку, лег на койку.
Проснулся Петр Васильевич с тяжелой головой и, наскоро проглотив стакан почти черного чая, вместе с Антоном Петровичем уехал в техникум. Родной класс был неузнаваем Стол преподавателя покрыт красной скатертью, а перед ним, словно линейные на параде, застыли четыре других простых, ученических. Петр Васильевич с неприязнью посмотрел на них. «Скамьи подсудимых, а там прокурор сядет», — подумал он. Дальше, в левом углу, на стене висели чертежи, схемы и плакаты. И вдруг сердце радостно дрогнуло: он увидел модели, сделанные своими руками и руками товарищей. Может быть, и удачно сойдет экзамен? Ведь все это, вышедшее из своих рук, до каждого винтика знакомо.
Антон Петрович, как всегда, был одет опрятно и спокоен. Его, видимо, нисколько не смущало присутствие представителей пароходства и директора техникума: голос звучал ровно, все движения были точными, рассчитанными. Это спокойствие невольно передавалось и экзаменуемым. Даже Петр Васильевич почувствовал себя увереннее, а Макар Иванович до того расхрабрился, что подмигнул Петру Васильевичу, дескать: «Не робей! Не так страшен черт, как его малюют! Смотри на меня!»
Спирин отвечал уверенно, обстоятельно, глядя прямо в глаза Антона Петровича. Любому было ясно, что пятерка ему обеспечена. Петр Васильевич заерзал. Ему казалось, что на эти вопросы и он ответил бы почти так же.
Зато Макар поплавал вдоволь! Он перескакивал с одного вопроса на другой, хватал то чертеж, то модель, сыпал скороговоркой и поминутно косился на класс, ожидая одобрительного кивка или предостерегающего знака.
Но вот и он, весь мокрый, красный, но счастливый, вылетел в коридор, и до Петра Васильевича донесся его радостный возглас:
— Трояк! На брюхе, но прополз по этому перекату!
Время шло. Большинство стажистов уже вышло из класса. Некоторые из них отвечали уверенно, бойко, а другие — мямлили, тянули время и, как выражались техникумские остряки, «брали комиссию на измор». А Петр Васильевич все сидел и ждал своей очереди. Ничего он не усвоил, не закрепил, как хотел первоначально, так как стоило кому-либо зачитать вопросы своего билета, как он мысленно уже жалел о том, что не ему они попались, торопливо листал книгу, выслушивал вопросы следующего, чертыхался, и все повторялось сначала.
Бессонная ночь и нервное напряжение доконали Петра Васильевича. Отвечал он вяло, как бы нехотя, плохо понимая задаваемые вопросы, и с облегчением вздохнул, когда сын, переглянувшись с членами комиссии, отпустил его от доски.
— Ну, как Васильевич? Порядок? — налетел на него Беспалых, едва он вышел в коридор. — Ты посмотри вон на этого чертушку! — продолжал он, показывая пальцем на Спирина. — Уже какой час долбит меня за