На капитанском мостике - Олег Константинович Селянкин

— Прочли? — нетерпеливо спросил Коробочкин. — Довольны?

— Радоваться нечему…

— Этого только не хватало! Кто такой Лаврентьев? Знаете? К кому он в Москву поехал? Зайдет в главк, знаете, какой резонанс будет? Ого! Мы с вами и перьев не соберем!

— Может, узнаем в адресном столе, кто такой Лаврентьев? Сходим к нему домой, поговорим и вообще… — предложил Волков.

Коробочкин на мгновение оживился, но, подумав, снова обмяк, и сказал, махнув рукой:

— Поздно. Лаврентьев уже в Москве… В пятницу собираем педсовет, выносим решение об исключении Грибкова. Точка! Хватит! Готовьте, Антон Петрович, характеристику, личное дело, и вообще. Идите!

С тяжелым, неприятным чувством вернулся Антон Петрович в учительскую. Вот и поработал… Думал, что все в порядке, что изучил своих воспитанников, а на деле вон как повернулось… Все складывалось против Грибкова: грубость с товарищами, плохие отметки в первом семестре. Письмо было последним камнем, который должен был добить его окончательно.

Что делать? Грибков виноват, спорить нет смысла, но в то же время письмо вызывало чувство недоверия. Видимых причин не было, а вот не верил Некрасов этому письму — и все тут!.. Думай не думай, ссылайся на чутье или не ссылайся, но если не докажешь педсовету, что ты прав, то и руками махать нечего, дорогой Антон Петрович! Действовать надо, действовать! И Некрасов начал действовать. Прежде всего он вызвал к себе Тропина и Сеню, ознакомил их с письмом и спросил:

— Ваше мнение? Вы, как комсорг и профорг, должны помочь.

— Да мы всем классом, Антон Петрович, этому Грибкову голову отвернем! — сжимая кулаки, воскликнул Сеня. Антон Петрович понял, что брат со своей горячностью сейчас ему плохой помощник и в дальнейшем обращался преимущественно к Тропину.

— Одно меня удивляет, — сказал Тропин после длительного раздумья. — Драка была, Грибкова выкинули вон из столовой, а следов на нем не было. Без царапин, и одет как с иголочки…

— Что предлагаешь?

— А что, если в столовую сходить? Дипломатический разговор.

В столовой ничего выяснить не удалось. Все работники в один голос говорили, что ничего особенного не произошло за последние дни, а был здесь кто из студентов техникума или нет — установить невозможно: много водников заходит сюда. Так, опираясь только на свои подозрения, и начал Антон Петрович классное собрание. Первым разбирался проступок Сени, и едва тот начал говорить, как Антон Петрович понял, что напрасно объединил два этих вопроса. Сеня держался с достоинством, отвечал серьезно, обстоятельно, но по классу то и дело шелестел смешок.

— Неужели, Некрасов, вы не понимаете, что нельзя издеваться над младшими товарищами? — говорит Антон Петрович.

— Я не издевался. Хоть кого спросите, а младшим мы всегда помогаем…

— Выставить на посмешище — это ты называешь помощью?

— А разве смех не является средством борьбы с недостатками? (Вот и поговори с ним!) Пусть учат физику. Тогда и в мешок, как пескари, не полезут.

Так и не удалось Антону Петровичу переубедить брата. Сеня стоял на своем и даже на вопрос о том, обещает ли он впредь не повторять подобных шуток, он ответил тяжелым вздохом и молчанием. Чтобы окончательно не расхолаживать учащихся, Антон Петрович решил перейти ко второму вопросу. Грибков, скособочившись, стоял у стола и рассматривал ногти.

— Что же вы молчите, Грибков? — уже в который раз спрашивал Антон Петрович.

— Так…

— Что — так?

— Правильно написано…

В классе поднялся гневный ропот. Пришлось постучать карандашом по столу. Долго допытывался Антон Петрович, но нового узнать не мог. Грибков не отрицал того, что было написано в письме, но и не объяснял ничего. На все «почему?» был один ответ: «Так получилось…» Трудно передать словами ту бурю чувств, которая бушевала в груди Антона Петровича. Не раз он хотел послать все к черту и просить Коробочкина об исключении Грибкова, но крепился, сдерживал себя, верил чутью, ждал ясности и дождался.

— Антон Петрович! А какого числа это было? Второго? — звонким голосом спросил Сеня, когда казалось, что все уже кончено.

— Да, второго.

— Врет! Честное слово, врет Грибков! Помнишь, Никита? Мы с Генкой в библиотечном были и ты еще к нам подошел? Потом домой вместе шли, и Генка трезвый был!

— Верно, — тихо прозвучал ответ Тропина. — Вспомнил… Зачем, Генка, ты врешь нам?

— А что же трусу еще делать? — подлил масла в огонь Морозов.

— Я трус?! — прорвало Грибкова. — Не хочу учиться здесь, и все! Всяко пробовал — ничего не получается! Тогда состряпал с приятелем письмо!

— Не с приятелем, а с подлецом!

— С таким, как сам ты! — посыпались реплики со всех сторон. Грибкову припомнили все его грехи, и казалось, мнение группы будет одно: просить директора об исключении Грибкова. Антон Петрович и не пытался вмешаться. Ему даже нравилось, что заговорили все, и разбилось ложное представление о товариществе. Сегодня он увидел истинные души своих воспитанников и радовался: хорошие, крепкие, чистые ребята. Только Грибкова было жаль. Антон Петрович заметил в нем то, что ускользнуло от взглядов других: Грибков обмяк, давно сдался, хотел учиться в техникуме и его письмо было рассчитано исключительно на то, чтобы еще раз пошуметь, показать всем, дескать, вот я какой, настойчивый!

Наконец все выговорились и замолчали.

— Какое ваше мнение? — не без волнения спросил Антон Петрович.

Слышно, как сопит Грибков. Он порывается что-то сказать, но Антон Петрович умышленно не хочет замечать его.

— Жалко Генку, — словно в раздумье говорит Сеня. — Парень он хотя и с придурью, но ничего. Жить с ним можно, а выгоним — неизвестно, в какую компанию он еще попадет. Запросто пропасть может… Честное слово, пропадет!

— Педсовет не переспоришь! — выдавил из себя Мосалов.

— Так я ведь, ребята, больше не буду, — тихо, чуть слышно прошептал Грибков.

Его услышали, и снова — шум, споры. Теперь каждый отыскивал у него положительные качества. Грибков медленно поворачивался на каждый голос и словно впитывал в себя