На капитанском мостике - Олег Константинович Селянкин
— Главное, Генка, на педсовете ты покайся, — наставлял Сенечка. — Начальство любит, когда каются. Скажи, что осознал, больше не будешь и так далее!
— Не дрейфь! — бросил Мосалов.
— А что, если мы, Антон Петрович, будем ходатайствовать перед педсоветом? Не так, а организованно? От имени комсомола пошлем делегатов, возьмем на поруки?
— Не надо, Морозов, ходатайства и делегатов. Грибков сам должен отвечать за свои проступки и ответит.
— А вы, Антон Петрович, за что голосовать будете? Мы, знаете, как на вас надеемся?.. Эх, вот бы сюда Валентина Валентиновича! Он умеет с нашим братом обращаться!.. А что если мы сейчас выберем делегатов и пошлем их к Анне Ильиничне? Она парторг, и нам важно заполучить ее голос. Я предлагаю ввести в состав делегатов…
— Стоп, Некрасов! Свое мнение я уже высказал. Будем ждать педсовета. Помочь Грибкову вы сейчас можете только действием. Ни одной двойки, ни одного нарушения дисциплины.
Уже из коридора Антон Петрович услышал голос брата:
— Ребята! У кого есть конспект по судовым устройствам? Через два дня экзамен, а я ни в зуб ногой!
Никогда еще не было так тихо на уроках в классе, никогда еще учащиеся так хорошо не отвечали, как в эти дни ожидания педсовета. Даже Коробочкин, вечно недовольный и брюзжащий, сказал, словно невзначай:
— Давно бы так. Оказывается, вы мастер хвосты крутить.
Антон Петрович возражать не стал. Зачем? Коробочкина не переубедить, он не поймет, не поверит, что дело не в «накручивании хвостов», а гораздо глубже: наконец-то класс стал настоящим коллективом, наконец-то воспитатель и его питомцы по-настоящему начали понимать друг друга.
Глава двадцать вторая
Грибкова оставили в техникуме. Коробочкин, узнавший, что никакого Лаврентьева не существует, не настаивал на исключении, а у остальных головы были заняты обсуждением нагрузки на новый учебный год.
Коробочкину с Волковым пока не удавалось осуществить ни одного из своих планов. Некрасов держался настороженно, да и мандат депутата заставлял в отношении к нему соблюдать хотя бы видимость справедливости, а Серегин — как назло — давно не напивался, и к нему не придерешься. Многих удивляла и радовала эта перемена, но почти для всех она произошла как-то «вдруг». Сам Серегин даже Антону Петровичу не раскрывал своей тайны, берег ее, как бесценное сокровище. Беседа с Некрасовым всколыхнула душу Серегина. Во многом ему помогли другие товарищи по работе, учащиеся, но сам он считал, что больше всех для него сделала Анна Ильинична.
Однажды после затянувшегося педсовета они вместе вышли из техникума. Северный ветер за день переворошил все сугробы и нес по улицам тучи снега. В мутной пелене тонули даже стены ближайших домов, а по трамвайным путям, казалось, неслась клубящаяся река.
— Ну и погодка, — сказала Анна Ильинична, вглядываясь в мерцающие вдали огоньки. Она ждала трамвая, который не мог прийти: снежные валы, как перекати-поле, гуляли вдоль улицы. — Пожалуй, придется пешком…
Серегин ничего не ответил. Он просто пошел рядом с Анной Ильиничной, стараясь хоть немного защитить ее от порывов ветра. Почти всю дорогу они молчали или перебрасывались короткими малозначащими фразами, и только у самого дома, прощаясь, Анна Ильинична сказала:
— А мы все, Валентин Валентинович, очень рады, что вы взялись за ум… И верим вам… Ведь очень обидно, больно было смотреть на ваши чудачества!
Серегин пробормотал что-то невнятное, торопливо пожал протянутую руку и пошел домой. Простые слова взволновали его. Они еще раз уверили его в том, что он не безразличен, нужен коллективу. И он решил оправдать надежды товарищей.
Все было правильно: большинство преподавателей и учащихся радовалось за него и верило ему. Но в одном ошибался Серегин. Он считал разговор с Анной Ильиничной случайным и в душе благодарил метель. На самом деле было иначе. Анна Ильинична давно искала встречи с ним, давно хотела поговорить, и все не могла найти подходящего повода. Вызвать к себе? Слишком официально. Зайти самой к нему? Получится нарочито, назойливо. Да и о чем говорить? Водка яд, она губит в человеке все хорошее? Об этом Серегин и сам знает. Нет, не лекция, не нотация, а душевная поддержка была нужна ему. Вот и воспользовалась Анна Ильинична педсоветом, задержала Валентина Валентиновича вопросами до тех пор, пока не ушли ее попутчики, и пошла с ним.
С того вечера и началась у них молчаливая дружба. Трудно станет Серегину — он забежит к Анне Ильиничне, посидит у нее, поговорит, и легче ему станет.
Коробочкин с Волковым все же искали способ убрать и Некрасова, и Серегина. Наконец, у Федора Петровича появилась идея.
— Выживу их! Такую нагрузку дам, что сами сбегут! Выживу!
И дал. Серегин, получив приказ о распределении нагрузки между преподавателями на новый учебный год, прочитал его, зевнул и закрыл глаза, словно задремал.
— Что будем делать, Валя? — спросил Антон Петрович. — При таком количестве учебных часов у нас с тобой зарплаты на хлеб хватит, а на папиросы у отца просить придется.
— Ничего, — ответил Валентин Валентинович. — Не уйду из техникума, и точка. Подрабатывать на стороне стану, а не уйду!
— Точно! Не уйдем! — оживился Антон Петрович.
«Подрабатывать» не пришлось. Анна Ильинична, узнав содержание приказа, собрала расширенное заседание партийного бюро. Коробочкин, даже не пытавшийся скрыть, что он все это считает ненужной, пустой затеей, доложил о подготовке к весенним экзаменам и новому году, а закончил заявлением о том, что недавняя комиссия признала работу техникума вполне удовлетворительной. Анна Ильинична нервно постукивала карандашом по раскрытой ладони. Что скажут коммунисты? Не попадутся ли они на приманку Коробочкина, не подобреют ли, вспомнив об акте инспекции? Не ударят ли по мелочам, вроде нагрузки на новый учебный год? По замыслу Анны Ильиничны это заседание должно было положить конец ее вечным спорам с Коробочкиным, показать ему все его ошибки.
Коммунисты не подвели. Они высказали Коробочкину все наболевшее. Казалось, директору осталось только благодарить их, но он ничего не захотел понять. Раскрасневшийся от обиды, он сказал Анне Ильиничне, когда все разошлись:
— Нагрузку им я изменю… Только помните, что это моя последняя уступка вам! Не забывайте, что я единоначальник, и нечего навязывать