На капитанском мостике - Олег Константинович Селянкин

Время шло, мерно покачивался маятник часов на стене, словно насмехался над переживаниями Федора Алексеевича. И вдруг в голове молнией сверкнула мысль. Цветы! Настоящие живые цветы! Да не какие-нибудь там подснежники, а розы, георгины и еще… черт их знает, как они называются. Поставить на стол вот такой букетище! Каково, а?

Буркнув жене, что если кто спросит, то его вызвали в военкомат, Федор Алексеевич выбежал на улицу. Теперь скорей в ботанический сад, в оранжерею, хоть к черту на кулички, но достать живых цветов!..

Ровно в десять часов, осторожно неся букет цветов, Шипунов вошел в директорскую квартиру.

— Можно? — игриво спросил он и, не дожидаясь разрешения, быстро прошел к Тане и, поздравив ее с днем рождения, протянул букет.

Место Шипунова оказалось между Федором Петровичем и незнакомцем в кителе, которого он приметил еще на педсовете, и, прежде чем сесть, Федор Алексеевич сказал, слегка наклонив голову и протягивая руку:

— Шипунов Федор Алексеевич.

Незнакомец вскинул на него строгие голубые глаза и ответил:

— Ветров… Андрей Кузьмич.

— Очень приятно.

— А что приятного? Вы обо мне ничего не знаете.

Федор Алексеевич весело рассмеялся, развел руками и ответил:

— Ничего не поделаешь! Так принято между культурными людьми.

— Не люблю я этих условностей, — продолжал Ветров. — Наступят иному гражданину в трамвае на ногу, извинятся, а он расплывается в улыбке: «Пожалуйста!» Что — «пожалуйста»? Опять наступать, что ли?

— Ты, Андрюша, не связывайся с ним, — вмешался Федор Петрович. — Вместе с тобой мы институт кончали, и как другу говорю: у Шипунова язык, знаешь, какой? Ого! И еще тебе по секрету скажу: он мой главный враг. Не веришь? Честно говорю. Что ни собрание — выступает и кроет, на чем свет стоит! Другие шипят из-за угла, а этот — прямо с трибуны режет! Сам небось вчера убедился.

— Довелось услышать.

Разговор оборвался, и торжество продолжалось своим чередом.

Шульженко настойчиво просила открыть ей дверь, грозилась проникнуть в чужую квартиру через печную трубу или разрушить плечом кирпичную стену, но никто не спешил к ней на помощь: каждый был занят своим делом.

Федор Алексеевич, разомлевший от обильного угощения, присел недалеко от Федора Петровича и старался подслушать его разговор с Ветровым. Сначала он ничего не мог понять, хотел было перейти к другой группе, но так и замер на стуле, пригвожденный словами Ветрова:

— Не спорь, Федя! Шипунов — ты правильно тогда сказал — твой главный враг… Разговор дружеский, и я тебе прямо скажу: как узнал я, что инспектором с проверкой к тебе назначен — смутился. Что, думаю, Федор натворил? После вчерашнего педсовета все ясно. И еще раз повторяю то, что днем говорил: коль я принимаю у тебя дела — сразу всех шипуновых к чертовой бабушке!

— Значит, долой меня с капитанского мостика?

— А как же иначе? Оброс ты мещанской тиной, как якорь, попавший в болото, и еще удивляешься? Большое, почетное дело тебе доверили, а ты не справился. Вот и убирают так, как ты выразился, с капитанского мостика…

Федор Алексеевич тихонько встал и незаметно вышел.

Выводы комиссии Коробочкин узнал еще утром, а днем состоялся и разговор с главком. Слушал Федор Петрович строгий голос начальника, вроде бы и понимал его слова, но как-то не верилось, что так вот просто и снимают его, заменяют Ветровым. Столько лет работал, и вдруг… Сумрачно было на душе. И решил Федор Петрович еще хоть день побыть директором, еще хоть день не говорить ничего Тане, не портить ей праздника.

После слов Ветрова Коробочкин сразу обмяк. Ведь все было ладно, хорошо, и вдруг сразу долой, а?.. Ну, можно было объявить выговор… даже с предупреждением… А тут сразу — долой с капитанского мостика! Не тебе управлять!

И вот гости разошлись. На столе обглоданные косточки гуся, селедочные головы, уставившиеся на него красными клюквинами, вставленными в глазные впадины. Всего полно было, а теперь… Теперь пусто… Объедки…

Федор Петрович взмахнул рукой, и большой соусник упал на пол. Нет соусника. Черепки…

— Что с тобой, Федюша? — спросила Таня, выглянув из соседней комнаты. Она была счастлива, не жалела этих цветных черепков: у нее были гости, поздравляли. А подарки, подарки какие!

Федор Петрович посмотрел на нее и тихо сказал?

— Плохо, Танюша… Сняли меня…

Тане показалось, что она ослышалась. Сняли? Кого? Ее Федю?.. Она взглянула на мужа: не шутит ли? Нет, на шутку не похоже. За эти минуты он словно ослабел, раскис. Морщины на лице стали глубже, лицо его теперь казалось не мужественным, волевым, как прежде, а рыхлым, бабьим.

Таня молча подошла к кровати и легла. Жизнь опять поднесла ей сюрприз. Неужели, как карточный домик, рухнуло ее счастье? К кому обратиться за помощью?.. Не к кому… Никто не любит ее, никому она не нужна…

Память постепенно воскрешала забытое…

— Завтра, Таня, все едем на воскресник в лес. Дрова будем заготовлять. Обязательно приходи! — сказал ей однажды комсорг школы, где она училась, Павлик Зябликов.

Тане ехать не хотелось, но и отказываться было совестно. Все сомнения решил отец. Он выслушал Таню и сказал:

— Валяй, гни горб на других, наживай грыжу!.. Знаю я эту работу в лесу! Не бабье дело.

И Таня не поехала. Ей не сделали выговора, но она почувствовала между собой и остальными какую-то трещинку, которая остро ощущалась еще и потому, что все, вернувшись с воскресника, вспоминали поездку, говорили о ней, а Тане нечего было сказать, нечего было вспоминать, кроме танцевальной площадки, где провела вечер. И она держалась в стороне, подчеркивая тем самым свою обособленность. Дальше — больше. Позднее Таня уже и без подсказки отца принимала решения. Выгодно ей — она тут, а если не хочет — не взыщите.

— Молодец, Танька! Знай себе цену — похвалил отец.

Окончила школу. Подруги пошли учиться в техникумы, институты, а она — на курсы бухгалтеров. Не потому, что ее влекла счетная работа. Нет, она к ней даже питала антипатию, но, по