ВОЙНА И МИР - Иеромонах Тихон (Невидимов)

...Вот представь: перед тобой один больной человек. Ты видишь его лицо, слышишь его голос и понимаешь, что ему нужно. А потом тебе показывают тысячу таких людей, потом десять тысяч, потом целую разрушенную страну. Сердце уже не успевает увидеть человека за числом. И тогда бывает страшная вещь: человек не перестает жалеть, но перестает действовать. А его собственное добро начинает казаться ему смешным рядом с величиной беды.

Война особенно легко доводит человека до этого состояния. Она каждый день приносит новости о том, что больше его самого: разрушенные города, погибшие люди, раненые, оставшиеся без дома, семьи, которые не знают, когда снова будут вместе. Человек видит все это и думает: ”Что изменит моя помощь? Если я не могу сделать большого, зачем делать маленькое?” И постепенно перестает замечать то, что все еще может сделать.

.

– Значит, слова ”я ничего не могу” иногда означают не то, что человек совсем ничего не может?

.

– Чаще всего именно так. Человек может сделать немного, но ему кажется, что немного – это все равно что ничего.

Однажды ко мне пришла женщина, много дней жившая в тревоге за свою семью. Она говорила о случившемся спокойно, почти без выражения лица, и только под конец разговора сказала: ”Я ничего не могу изменить”. Я не стал убеждать ее, что она сильнее, чем думает, и не стал искать красивых слов о надежде. Я тогда спросил: ”А кто сейчас нуждается в вас?” Женщина сначала не ответила, потом назвала одного человека, которому давно не звонила, вспомнила другого, кому обещала помочь. И вдруг, разговор о страшном, что было вокруг, стал разговором о двух людях, которые находились рядом с ней, и которым она еще могла послужить...

Вот это и бывает иногда началом. Не надо сразу возвращать человеку весь мир. Пусть сначала увидит одного человека.

.

– Но бывает и настоящее бессилие. Человек долго держался, помогал другим, терпел, делал все, что мог, а потом словно совсем выдохся. Разве справедливо после этого снова говорить ему, что он должен что-то делать?

.

– Нет... Уставшему человеку не всегда нужна новая ноша. ...Если человек долго нес тяжелое, руки у него могут опуститься. Это еще не значит, что он стал плохим или ленивым. Иногда ему самому нужно, чтобы кто-нибудь взял его за руку. Бывает время, когда человек помогает другим, а бывает время, когда помогают ему. И в этом нет позора.

Только одно важно: сегодняшняя слабость еще не должна становиться приговором всей жизни. Человек может сегодня не иметь сил, чтобы подняться, и все же завтра снова встать. Может не находить слов для молитвы и все равно стоять перед Богом. Может плакать и не быть способным ни о ком заботиться, но от этого его жизнь не становится ненужной.

.

– А когда бессилие становится отчаянием?

.

– Когда человек перестает ждать добра. И не только. Безысходность говорит: ”Дороги нет”. Отчаяние говорит: ”И ждать нечего”. А уныние бывает тише: человек еще живет, делает необходимое, разговаривает, ходит по своим делам, но внутри уже не ждет от жизни ничего хорошего. Он перестает начинать новое, потому что заранее уверен, что все кончится плохо...

Только не спеши всякую человеческую усталость называть унынием. Иногда человек просто истощен. Иногда он переживает горе. Надо сначала увидеть человека, а потом уже давать его состоянию название.

.

– Но если человек не виноват во всем случившемся, не возникает ли другая крайность? Он может сказать: ”Раз я не виноват в большой беде, значит, от меня вообще ничего не требуется”.

.

– И вот это уже опасная мысль, – сказал Зосима. – Не потому, что человек обязан обязательно искупать вину, или делать что-то в свое оправдание. А потому, что он перестает видеть то, что рядом.

Если старому человеку тяжело донести сумку, ты можешь взять ее. Если больному некому позвонить, можешь позвонить сам. Если человек один, можно посидеть с ним. Не надо сначала спрашивать, изменит ли это войну. Сначала посмотри, что случилось с человеком.

Если ты видишь голодного, ты ведь не оставляешь его голодным только потому, что в мире еще много голодных? Ты кормишь его потому, что он голоден.

...Мы слишком часто хотим, чтобы наше добро было достаточно большим, чтобы оправдать себя перед величиной зла. Нам хочется увидеть результат, убедиться, что все изменилось, получить ответ, ради которого мы трудились. А человеку редко бывает дано увидеть весь плод своего труда. Часто он делает добро и не знает, что из него вырастет.

.

– Тогда зачем продолжать, если результата можно не увидеть?

.

– Потому что перед тобой человек. И еще потому, что мы делаем добро не только ради того, чтобы увидеть, чем оно закончится. Господь видит то, чего не видим мы. Человек может не узнать, что его слово удержало другого от отчаяния, его визит поддержал одинокого, его помощь дала кому-то прожить еще один тяжелый день. Но Бог это знает.

Мы часто думаем, что смысл дела виден только в его конце. А верность видна уже тогда, когда человек делает то, что должен, хотя конца еще не видит.

.

– Значит, вера здесь связана не с тем, чтобы стать сильнее?

.

– Не обязательно становиться сильнее. Иногда человеку нужно не это. Нужно просто не оставить добро, которое ему поручено. А если сил совсем мало. Тогда и добро может быть маленьким. Богу не нужно, чтобы человек был больше самого себя. Ему нужна правда человека...

Знаешь, Савватий, большая беда иногда заставляет человека думать, будто он должен сделать что-то такое же большое, как сама беда. И если он этого не может, он садится и перестает делать хоть что-нибудь. А Господь может поставить перед ним совсем другое. Не всю беду, а одного человека. Не весь завтрашний день, а этот вечер.

Наверное, поэтому человеку иногда полезно смотреть не туда, где слишком много всего сразу, а туда, где Господь дал ему стоять. Там может быть больной, которого надо навестить, ребенок, которому страшно, старик, которому трудно, человек, который давно никому не звонил. И если человек увидел его и не прошел мимо, то в этот день он уже сделал не мало, а то, что было ему дано.

...Мы не знаем, сколько еще продлится чужая боль. Не знаем, когда изменится